Вт

06

фев

2018

Библиотека МБОУ "Школа - гимназия №1" городского округа Судак: этапы становления

Пт

21

апр

2017

Встреча с поэтессой Рыбак Галиной Юрьевной

 

Состоялась встреча учащихся 1- Б,

3-А, 3-Б классов /кл.рук.: Шикова Е.А., Лефтерова И.А., Щербакова Г.В., зав. библиотекой Белова Г.И./ с поэтессой Рыбак Галиной Юрьевной в МБОУ «Школа – гимназия №1» городского округа Судак. Интересное общение прошло в дружественной и трогательной обстановке.

В библиотеку были подарены книги Г.Ю. Рыбак: "Весёлая таблица умножения", "Путешествие снежинки", "Отражение".

     Родилась Рыбак Галина Юрьевна 1 сентября 1958 года в поезде недалеко от Уральских гор.Детство  прошло в военных гарнизонах. Отец – офицер, мать – детский врач стоматолог, очень тонкая и чувственная натура.

  Очень часто люди обнаруживают в себе творческие способности после пережитых счастливых или трагических событий в личной жизни. Так случилось и с ней. В 2004 году ушла из жизни её  мама, самый родной и близкий по духу человек.

  После немалых жизненных переосмыслений в апреле 2005 года родилось  первое стихотворение «Рождение дня». В нём ей захотелось создать свой новый и чистый день …

  С этого стихотворения начался новый этап в  жизни Галины Юрьевны. Она  поняла, что за многие годы научилась в трудностях находить позитив и, обнаружив в себе способность писать, стала отражать это на бумаге.

  До 2013 года 19 лет Галина Рыбак жила на Ямале в городе Губкинский.

А в мае 2013 года переехала на постоянное место жительства в город-курорт Ессентуки. С 2005 года  вышли в свет четыре  книги: «Радуга жизни», «Весёлая таблица умножения», «Отражение», «Путешествие снежинки».

Песни на слова Галины Рыбак:

·                                 Небеса молчат лишь с теми...

·                                 Мой сон

·                                 От Уфы до Кропачёво

·                                 В гостях у счастья

·                                 Суетимся, копошимся...                 

 

      Сайт Рыбак Галины Юрьевны http://галина-рыбак.рф

      Узнать больше об этом замечательном человеке можно на сайте:

      http://old.sudak.me/articles/people/obschaja-bol-obschaja-pamjat.html Общая боль. Общая память.

Комментариев: 0

Пн

03

апр

2017

Неделя детской и юношеской книги

НЕДЕЛЯ ДЕТСКОЙ И ЮНОШЕСКОЙ КНИГИ

в библиотеке МБОУ « Школа – гимназия №1» городского округа Судак  / / с 03. 04 по 07. 04. 2017 года /

03.04. 2017г. Стенды: «Неделя детской и юношеской книги»; 

«Книжная графика Юрия Белова»  / Белова Г.И./

Кн. выставка – просмотр «Эти книги – для Вас, ребята!»  

( Дар из Свердловской области)  Обзор книг. /Белова Г.И. / ч/з /

в/ф «Международный день детской и юношеской книги»

 Беседы /Белова Г.И., 6 – В кл., Мись Е.В.; 6 – Б к., Сапига Д.Ю., Шикова Е.А./

«Читаем книги датского писателя Х. К. Андерсена» Беседы: 1-Б кл., Шикова Е.А.;

3-А кл., Лефтерова И.А.; 3-Бкл., Щербакова Г.В.

04.04. 2017г.  День информации « 2017 год – Год экологии» Стенд.

«Экологическая сказка» - постановка  для 3-А класса /артисты театра книги, Белова Г.И./

Стенды: «Книги – юбиляры 2017 года», «Календарь памятных и литературных дат»

Кн. выставка, викторина  «Чудо - дерево  Корнея Ивановича Чуковского /к 135-летию/                                       

«Книжки – малышки»: Делаем книги своими руками.

 (Белова Г.И., 1-Б кл. - Шикова Е.А., 3 – А кл. - Лефтерова И.А., Лазарь Л.И.)

Библиотечная олимпиада /5-6 классы/ Белова Г.И./

05.04. Библиотечная викторина. в/ф «Русские писатели – лауреаты Нобелевской премии» Беседа.  - 9-Б кл. /Белова Г.И., Шумкова Е.Н., Козлова Е.П./;

в/ф «Книги – юбиляры 2017 года», беседа. 6-Б кл., Сапига Д.Ю.

«Путешествие  в книжное царство – мудрое государство» 3-А /БеловаГ.И./            

 Конкурс рисунков «Мой любимый книжный герой» 1- 4 кл.                                   

06.04. 2017г. Выставка «Люби и изучай свой край родной /Белова Г.И. /               «Читай, играй – край родной познавай» /Шикова Е.А., Лефтерова И.А.,

Азмиева Р.И., Щербакова Г.В., Османова С.Р./

Выставка книг,  рисунков, посвящённых домовёнку Кузе. / к 40-летию книги «Домовёнок Кузя» Т.Александровой /Обзор рассказов Юрия Белова «Кузя не настоящий» Белова Г.И.                                         

07.04. 2017 г. Просмотр книг:

Акция «Для книжек, которым пора лечиться – открыта «Книжкина больница!»                                                                                                                  Викторина « Сказок дружный хоровод» /Белова Г.И.; 3-А кл., Лефтерова И.А./       Мастер-класс «Сделай закладку САМ!» /Шикова Е.А., Азмиева Р.И., Ибрагимова Э.И./              

Комментариев: 0

Вт

21

фев

2017

Международный день родного языка

Комментариев: 3

Вс

12

фев

2017

Сигарете - нет! Кукольный спектакль в библиотеке МБОУ "Школа-гимназия №1" городского округа Судак

В библиотеке  МБОУ "Школа-гимназия №1" городского округа Судак артисты Театра книги "Золотой ключик" показали кукольный спектакль "Сигарете-нет!" для обучающихся в 3-А и 3-Б классах..Проведена  беседа о вреде курения.

Комментариев: 4

Вс

17

авг

2014

Новые учебники в школе - гимназии №1 г.Судака

В Школу - гимназию №1 Судакского городского совета Республики Крым поступили новые учебники в количестве 10 459 экземпляров на сумму 3 694 264 рублей 90 копеек из четырёх издательств: "Просвещение", ООО "Русское слово - учебник", ООО "Дрофа", ООО "БИНОМ. Лаборатория знаний."

Вс

03

авг

2014

Белов Ю.Е. Сломанный якорь. Дневник Васильева.

К 165-летию со дня рождения Ф.А.Васильева.

Сломанный якорь

ДНЕВНИК ВАСИЛЬЕВА

 

  Когда на море шторм и кораблю грозит гибель, если отцепить якорь не удается, рубят жвака-галс, который крепит якорную цепь к кораблю. Сломать якорь нельзя. Старый моряк, который мне это рассказывал, говорил, что видел гнилой якорь, но сломанный никогда. Может быть это и возможно, при очень сильной буре, или если в якоре есть какой-то внутренний брак или дефект, какая-то трещина. Делают его из кованого чугуна и выдерживает он огромные нагрузки.

  Это отвечало каким-то моим внутренним сомнениям. Интуитивно я чувствовал, что сломать якорь невозможно, и здесь есть какая-то загадка.

  …Мы стояли высоко на берегу, на старом кладбище. Далеко внизу простиралось море. Моросил мелкий, обычный для Крыма дождь. Я с интересом рассматривал большой черный якорь на могиле погибших моряков. Он был совсем не такой, каким приходилось видеть его на картинках.

   - Адмиралтейский… - Сказал с восхищением мой собеседник.

  - Якорь – это символическая часть корабля, это его сердце. Если погибает корабль или его списывают, достают якорь и хоронят. Хоронят так же, как людей. Древние греки и римляне считали якорь священным орудием. Его изготовление завершалось особым религиозным обрядом. В храме Зевса якорю воздавались пышные почести с принесением жертв. Если кораблю грозила гибель, он был последней надеждой на спасение.

Я старался запомнить новые для меня названия и детали якоря – большие мощные лапы, серьга, которой он крепится к массивной многотонной цепи, анкершток – большой кованый стержень, он не дает якорю упасть, лечь на грунт и если он погибает, то только стоя…

 

    ***

  Утро еще не наступило и набережная тонула в глубоких и мрачных тенях. Лишь один огонек светился в киоске рядом с «Ореандой», привлекая загулявших прохожих. У моря было холодно. Я быстро продрог на продуваемой ветром скамейке и побрел вдоль гранитной ограды. Море неприветливо плескалось рядом. Его черная гладь терялась вдали, сливаясь с таким же темным небом.

   Ялта в это время меньше всего знакома отдыхающим. Но и придавленная глубоким сном, она жила своей жизнью и что-то происходило на заваленной мусором набережной и пустынных улицах. Дворники еще не появились, но возле кафе и киосков уже усердно мели тротуары. Подгулявшая компания выясняла отношения с таким же полупьяным и сонным барменом. За этой сценой равнодушно, ко всему привыкшим взглядом наблюдала женщина средних лет под старым зонтом на скамейке. У ног её спала приблудившаяся собака и еще кто-то лежал в тени… Видимо, они так и провели здесь ночь. Асфальт был еще мокрый. С вечера шел дождь…

  Я прошел до конца набережной, свернул в какой-то переулок, потом мрачную подворотню. Уже начинало сереть крымское небо и в темноте проступали пустые колодцы дворов. В углу, между домами, рядом со ступенями в какой-то подвал, была свалена огромная куча мусора, которого хватило бы на две машины. Скорее всего, подвал недавно чистили, освобождая место для какого-нибудь кооператива.

  Трудно было пройти мимо этой груды старого хлама, которая таила в себе столько интересного. Но, меня уже опередили. Кем-то были отставлены в сторону несколько старых бутылок с узкими горлышками и вогнутым дном. Из того, что осталось я выбрал сломанную керосинку, жестяную коробку из под конфет фабрики Абрикосова и большой сундук, набитый газетами и старыми учебниками. Видимо, его поленились разгружать, не ожидая от содержимого ничего интересного. Газеты и правда были не столь древние, а с такими учебниками еще мне приходилось ходить в школу. Но ближе к середине сундука, как при раскопках, пошел более «древний» слой. Попалась книга по бухгалтерскому учету начала прошлого века, какие-то журналы и большой альбом по архитектуре 1850-х годов, весь исчерченный синим карандашом. На каждом листе были какие-то записи и перекрещенные во все стороны квадраты. Может быть румынские солдаты, коротая время в оккупированной Ялте, играли в преферанс и «расписывали пульку» на страницах старого фолианта.

   Сундук был уже почти пустой и я, больше «для очистки совести», ни чего не ожидая, выбросил ненужные бумаги…

   На дне лежала толстая зеленая тетрадь. Страницы её от влаги местами склеились, а несколько первых листов совсем пропали. На них уже нельзя было ничего разобрать. Но дальше, почти до самого конца, тетрадь была исписана, и перед каждой записью стояла дата – 2 февраля, 15 марта, 23 ноября… 1872 года. Даже первого взгляда было достаточно, чтобы понять, что это интересная находка.

   Это, видимо, был дневник и касался он Ялты конца XIX века:

  «Лето в Крыму уже надоело: жара – несносная, зелень – густа до безобразия; розы и всякие другие цветы приводят в исступление…»

   «А море – то, море! Тихо катятся перламутровые, блестящие волны…»

  Но, чей же это дневник? Ни каких указаний на это не было, лишь на последней странице удалось разобрать полустертую надпись карандашом: «Третьякову долг – 650р., Обществу – 800... Всего 1950 рублей».

   И больше ничего. Правда на обложке, в правом верхнем углу, стоял какой-то значок, или просто «закорючка» похожая на подпись. То ли половинка от старой буквы «фита» или какой-то рисунок, напоминающий сломанный якорь…

 

    ***

  Поезд мой уходил на следующий день. Я успел узнать, что дом этот до революции принадлежал какому-то инженеру, больше жители его ничего не помнили и пояснить не могли. К вечеру груду мусора вывезли и если бы не зеленая тетрадь, которую я не выпускал из рук, можно было бы подумать, что все это сон.

   Уже в вагоне, под стук колес, я вспомнил маленький и скромный памятник. Очень маленький и очень скромный, с небольшим бронзовым бюстом. Я видел его по дороге на новый рынок. Он стоял чуть в стороне, в глубине аллеи. Люди шли мимо, спешили за покупками и никому, кажется, не было до него дела.

   Я подошел тогда к памятнику и обратил внимание на засохший букетик цветов, и даже прочел надпись… Надпись… И вот из глубины памяти выплыло то, что стыдно не помнить:

   «Здесь… жил и умер великий русский художник Федор Васильев».

 

   ***

   Как только соседи по купе устроились на своих местах, я забрался на верхнюю полку и достал тетрадь. Поезд тронулся и строчки прыгали перед глазами, но я пытался разобрать размытые, едва заметные буквы. Почерк был мелкий и неразборчивый, но все же удалось прочесть первую запись. В ней было лишь несколько слов: «18 июля. Выехал в Ялту, имение императрицы…»

 

   ***

  Федор отложил тетрадь и долго смотрел в окно. Там шумел мокрый сад, а далеко за рекой слышались последние раскаты грома. В пустом доме где-то хлопали ставни. Он окинул в последний раз взглядом свою комнату – мольберт, подрамники, зеркало на столе. Вспомнил: - Надо бы оставить записку Крамскому. Может все-таки приедет? Ведь вместе собирались в Крым. Но его все нет, а ждать уже нельзя и Великий князь торопит с заказом, да и Третьяков зря деньги платить не будет.

   От грустных мыслей его отвлек чей-то сдержанный кашель. В дверях уже давно стоял здоровенный парень, выжидающе глядя на него.

   - Федор Александрыч, может утром поедем? Сыро, простудитесь ещё.

   - Что ты, Дементий, поезд он ведь ждать не будет.

    До станции было несколько верст. Ехали молча. Федор так и не обернулся, знал, что уже не вернется…

   По мокрой платформе, кутаясь в шинели, ходил дежурный. Но вот он остановился, прислушался и посмотрел куда-то вдаль и сразу, уже совсем близко, раздался тревожный гудок паровоза и из ночной темноты выплыли два желтых горящих глаза.

 

    ***

    В первый же день после приезда я отправился в библиотеку и взял там все, что было о Васильеве.

  Да, в конце мая 1871 года он, по совету врачей, уезжает из Петербурга в имение П.С.Строганова Хотень в Харьковской губернии. У него открылся туберкулез легких и горла. Крамской в это время заканчивал картину «Майская ночь», а в августе, вместе с Васильевым, собирался ехать в Крым. Но состояние здоровья Васильева ухудшилось и, не дождавшись Крамского, он уезжает в Крым… 18 июля.

  Уже из Ялты он посылает на конкурс свою знаменитую картину «Мокрый луг». Шишкин выставил «Сосновый бор. Мачтовый лес в Вятской губернии». Жюри конкурса было в замешательстве, не зная кому из них дать первую премию. Обе картины были по своему замечательны – это был новый шаг в русской пейзажной живописи. Предлагали даже учредить две первые премии, уж очень был большой разрыв между ними – 1000 и 200 рублей. Но, все же, Васильев получил вторую. Картину на конкурс он не подписывал, поставил лишь небольшой значок в углу, похожий на букву «фита» старого русского алфавита, от имени своего – Федор.

    Это был сломанный якорь.

 

    ***

   Дневник начинался записями 1871 года. Их было немного и касались они работы над картиной «Мокрый луг». Две страницы не удалось разобрать, а дальше только обрывки фраз проступали на пожелтевшей бумаге:

   27 декабря

  Много радости, но много и горя принесла мне эта выставка. Радости – потому, что осуществилось то в чем и я чуть-чуть был замешан, а горести – от того, что я сам не могу гнаться вместе с другими, сброшенный сердитым вихрем и засыпанный пылью, сквозь которую даже не видать моих горьких слез. О! Судьба, судьба! Скверное, душное мое настоящее; далеко и невозвратно мое светлое прошедшее, моя юность; будущее…

   Однако и довольно! Это можно про себя держать…

  Жизнь здесь идет скучно. Однообразие невыразимое. Еще хорошо, что могу понемногу работать. Погоды месяца полтора стоят вроде петербургских – дожди, грязь и холод; даже мороз один раз доходил до 2 градусов. Все это я, впрочем, пишу по рассказам, не имея возможности собственною персоной проверить, все ли подлинно и верно. Уже два месяца, как не выхожу…

  В настоящее время я желаю изобразить утро над болотистым местом… О болото, болото! Как болезненно сжимается сердце от тяжкого предчувствия. Ежели не удастся мне опять дышать этим привольем, этой живительной силой просыпающегося над дымящейся водой утра? Ведь у меня возьмут все, все, если возьмут это. Ведь я, как художник, потеряю больше половины! Но довольно. Ей-ей навертываются слезы. Слезы?     Неужели это знак примирения в этом случае?.. Нет!

   Каких только мыслей не толпится в голове! И холодные, как мертвецы, и горячие, как первая любовь! Но мертвых, холодных – больше. Какие картины! Только написать их нечем: не выдумали. А впрочем, и пущай…

  На этом записи 1871 года заканчиваются. 1 января была сделана какая-то пометка в дневнике, но разобрать её невозможно. Зато дальше была целая страница чистого текста. И снова записи. Васильев в восторге от природы Крыма, он расточает ему похвалу и полон желания работать.

    8 января.

    Сегодня получил ящик с красками. Теперь у меня одна комната будет полна красок. Это очень хорошо, ибо картины большие. Одна в 3 арш. 4 верш. длиною, другая не менее полутора аршин.

   О, Крым! Что за погоды, что за поэзия! 12 градусов по Ремюру, солнце не щадит тепла и света, деревья (миндальные) цветут: свежесть первого дня творения! Какой-то философ сказал, что люди, «любящие природу, - люди, верующие в бога». Совершенно согласен.

    9 января.

  Из окна наслаждаюсь природой. Что за прелесть! Яркое, как изумруд, море усеяно катерами: охота на морских свиней в полном разгаре. Часто видишь их массивные черные спины с толстым плавником; это они выглядывают из воды подышать воздухом. У горизонта море принимает замечательно неуловимый цвет: не то голубой, не то зеленый, не то розовый. А волны неторопливо идут откуда-то из далека отдохнуть на берег, на который они впрочем, грохаются самым неприличным образом.

   Волны, Волны! Я, впрочем, уже начинаю собаку доедать относительно их рисунка; но успел совершенно убедиться в следующем: вполне верно, безошибочно их ни рисовать, ни писать не возможно, даже обладая полным их механическим и оптическим анализом.    Остается положиться на чувство, да на память.

   Думаю написать большую штуку с волнами…

   Боже мой, что это за край! Тепло, светло и ароматно. Совершенно особенное состояние воздуха. Нельзя сказать, чтобы лето; поздней осенью тоже нельзя назвать: нет, это что-то совершенно особенное, это южная зима. Даже странно употреблять это слово «зима». Хороша зима – 15 градусов тепла! Одним словом, если бы человека, не бывшего на юге, привезти сюда невзначай, без его ведома, с завязанными глазами, и вдруг окунуть в эту атмосферу и спросить: где он находится, то его ответ будет непременно этот: «Ну, брацы, ей-ей, не знаю, какое время года, и ясно только для меня, что я не тутошний».

   13 января.

   В этот промежуток было черт знает что такое, а не впечатление. В голове моей было так же пусто, как в выпотрошенной курице.

  В Ялте Федор Васильев сменил три квартиры. Первая, в которой он жил с семьей, квартира Бейлиса. Из его записей можно понять, что она выходила окнами на море. Есть в дневнике и её более полное описание.

   14 января.

  Передо мной расстилается мое неограниченное царство – квартира в доме Беймана. Пределы этого царства покрыты, с одной стороны, дымом от чугунной печи. Как белоснежная вершина Эльбруса, вздымается на сундуке голова сахару. Чистого соснового дерева мольберт растопыривает свои неуклюжие ноги и как бы говорит: «Ах ты! Еще художник!» Странное свойство имеет эта квартира. Кажется вся она состоит из заплаток со старых парусиновых матросских штанов. Потом, как будто везде лежат и висят какие-то лоскуточки, бумажки от леденцов и корпия. Но ничего подобного нет: подойдешь и убедишься, что этого действительно нет, а что это только кажется; одним словом, уж такое свойство и в окраске, и в штукатурке. Потом в этой квартире, в каждой комнате по стольку дверей и окон, что вы ни как не можете избежать простуды: архитектор так остроумно направил на каждый пункт по нескольку сквозных ветров, что только разводи руками от удивления.

   Вот стоит кровать, на которой спит мама: совершенно Собакевич если бы он встал на карачки. Вот стулья, похожие на того же Собакевича в другом положении. Над кроватью висит зеркало и совершенно равнодушно показывает одну рожу, кто бы ни смотрелся, так что я называю его зеркалом с своею собственною физиономиею. Комнаты вообще устроены и меблированы не особенно, можно сказать, дурно: есть и зеркало, и диван; да мало ли еще что: диван, зеркало… Одним словом, не дурно. Жаль только (это конечно пустяк), что на диване неудобно сидеть по его необыкновенно малому размеру, и уж я хотел подложить этакие… полешки; да как-то неловко: ведь в этой комнате зеркало и все такое, а тут вдруг – полешки.

   Горесть вся вышла при взгляде на мои апартаменты с философической точки зрения. (По случаю утомления автора продолжение в следующий раз).

   16 января.

  Ох, приближается время исповедоваться в болезнях. Доктор говорит, что болезнь легких хотя и ухудшилась от последнего воспаления, но в конце лета, вероятно, пройдет; «эти болезни здесь исправляются» (его собственные слова). Что же касается горла, то привожу его слова целиком: «Вам придется (мне т.е.) полечиться еще годика два. Зимою Вы поезжайте в Италию, а именно в Ментону; лето – надо же Вам и искусство также беречь – вы проживите в Риме. Горло у Вас идет если не к лучшему, то уж не к худшему никак. Хорошо, если не будет холодов: тогда Вы через полгода можете позволять себе разговаривать понемногу и тихо, не волнуясь. Вам необходимо очень беречься все это время; иначе в Италии Вы не будете в состоянии осматривать внутренности церквей и палаццо».

   Одним словом скверно, как ни поверни.

   2 февраля.

 Кончаю, по необходимости картину, которая больше подвинута; но к несчастью подвинута самая плохая. Как мало – какое мало, совсем нет у меня времени!!! Просто бесишься: мотивов, мотивов – чертова пропасть, а вместе с тем жалкое сознание невозможности все это написать. Нет, как там ни толкует Иван Иванович, а и Крым, юг т.е. вообще, имеет такие стороны, которые ничуть не уступают северу. Впрочем, он, я думаю, не доволен не югом собственно, а ужасной односторонностью художников, которые берут один казовый конец, т.е. по уши залезают в однообразие. А впрочем, кто его знает, что он думает? Из его слов очень трудно что-нибудь положительное вынести.

Страдаю я теперь невыносимо от того, что все начатое – дрянь, особенно по мотивам, и только теперь, когда нет никакой возможности начинать другие картины, новые, только теперь, выступают в голове настоящие картины, действительно мотивы. Да черт ли в этом? Надо хоть прежние окончить, а то приедешь в Питер с голыми руками, и перчаток не на что будет купить!

    А залез в долги по уши. Уже 2500 есть, а еще придется тысячу до октября просмолить…

Одна строчка была зачеркнута, но с трудом её можно было разобрать: «Так тяжело живется, так скверно, так скверно».

    И дальше: «По временам становится так холодно и все равно, что просто не дай бог!

То страшные и печальные, то болезненно живые картины не перестают создаваться в уставшем мозгу и, как вечный кошмар, давят и гнетут мою бедную душу. И нет ни какой возможности переменить этого, потому что окружающее не дает ни каких средств, а только заставляет все глубже и глубже, до помешательства, уходить в себя. Скоро ли пройдет это ужасное время?

   Ведь ни как не утерпишь: непременно где-нибудь прорвешься и захнычешь – гадко! Ну и пусть написано то, что пишется бесконтрольно.

    1 марта.

    Крым постепенно оживляется: небо чаще и чаще показывает образчики голубого цвета, с каждым разом темнее и темнее; деревья вместо листьев покрыты густыми партиями цветов и испускают самое соблазнительное благоухание; снег на горах остался только в долинах и ущельях не ниже 2000 футов; морю наскучило, наконец, кувыркаться, и оно самым степенным образом бормочет у берега. Больные, как мухи, оживают и выползают во всех направлениях с самыми, впрочем, однообразными рожами, не выражающими никакого особенно удивления ни к чему, даже к тому, что остались живы.

   Я тоже выхожу и, должен признаться, очень за последние два месяца поправился и даже потолстел, а буркулы, которые и прежде не отличались величиною, совсем начинают превращаться в изюм, который усердная кухарка попихала в тесто кулича… Но я надеюсь летом спустить это необычайное приращение жира, причиняющее мне великое смущение.

    Мамаша тоже понемногу поправляется, а про Романа и говорить не стоит: поросенок – одно слово.

   Мама сидит напротив меня и полощет какую-то траву, клятвенно утверждая, что это – настоящий салат, который растет в саду Клеопина в диком состоянии. Гм… может быть, небезынтересно будет описать нашу комнату и её обитателей.

   Одиннадцать часов вечера; весьма изящная лампа освещает стол, покрытый желтой скатертью с белыми разводами (совершенная яичница), полоскательную чашку, бутылку, четыре коробки табаку самых разнообразных видов и цветов, половину булки, величина которой была, вероятно, не менее нескольких сажень, начатый чулок, съёжившийся, как карась на сковородке. Но есть и более привлекательные предметы. Вот, например, стоит тарелка с водой, покрытою густым слоем фиалок, разливающих тонкое благоухание; или вот эти белые, нежные, как пух, цветочки в банке из под варенья, ярлык которой гласит, что сим производством занимается некто Абрикосов, купецкий сын. Есть даже художественные произведения, как-то нарисованный Романом цветок, вырастающий не то из корзины, не то из мужской шляпы, растут не цветы, а как будто растопыренные руки. Мама кончила убирать салат, растущий в диком состоянии, и шьет, а Роман валяется на постели и от избытка чувств декламирует то «Что ты ржешь, мой конь ретивый», то «Нива моя, нива»… Но вот бросается мне в глаза распростертая на дверях шкурка морского нырка, убитого мною на днях, из которого мама хочет сшить себе муфту, хотя шкурка имеет не более четверти. Вот мы теперь хохочем с мамкой над нашей хозяйкой, у которой язык ни за что не хочет выговаривать, как нужно, от чего являются слова: «разбовники», «шкварцы», «мырки», «ведмедь» и проч. Есть у них всех, у наших т.е. хозяев, и другие странности, не менее замечательные; но их не стоит заносить на бумагу, ибо они много потеряют из своей прелести. Однако уже Роман нахрапывает и без 20 минут 1 час. Пора и честь знать, особенно людям, которые лечатся, как я.

    2 марта.

  О боже мой, боже мой!.. Скоро ли пройдет это ужасное время! Я уже около месяца ничего не делаю: это происходит от того, что состояние духа какое-то унылое. У меня теперь начатых картин всех вообще – три маленьких и пять больших, из которых одна три аршина в длину, да два в вышину. На этом холсте у меня начато море. Может быть, выйдет что-нибудь похожее на море – постараюсь. Момент взят к вечеру, освещены волны сзади из светлой полосы на небе… Ужасно устаю её писать; руки ужасно болят: так долго приходится замазывать воздух. Но все-таки холст оказался меньше, чем нужно. Во всяком случае, если мне не удастся выполнить её, как хочу, или хоть приблизительно, то я её уничтожу.

  Остальные не лучше, также и картина В. Князя, которая не задается… Что это за мерзость! Просто потеха, да и только, совершенно пейзажи Еремеевского, с примесью еще какого-то наиглубочайшего безобразия в тонах. Когда я на неё смотрю, то просто волосы дыбом становятся, и я поскорее припираю её к стенке. А между тем необходимо окончить, и еще хорошо, ибо задаток взят и изменить нельзя.

   Васильев продолжал работать над картинами, но кажется не только болезнь, но и условия для живописи в доме, где он снимал квартиру, были против него. В тот же день он писал:

   - Я решительно начинаю уважать себя! Хоть я и часто описываю комнату, где работаю, но все-таки это – самый бледный очерк её безобразия. Комната вся – белой штукатурки, так что чуть-чуть верный к природе по силе тон становится необыкновенно черным пятном на картине. И я пишу, не рассчитывая на то, что мне кажется здесь, а должен предугадать, как это будет в Питере, в других комнатах, и еще по соседству с золотыми рамами и картинами. Это такой тяжелый и рискованный труд, что просто беда, и еще вдобавок отнимает страшно много времени, необходимого на то, чтобы писать не сразу массами, а по частям, до того мелким, что картина иногда делается похожей на ситец, который удается привести в общий тон с необычным трудом. Но особенно трудно дать ансамбль и глубину, по невозможности отходить далее двух шагов. Картину же большую писать решительно не возможно далее: свет из окна освещает только один угол картины, тогда как другой покрывается рефлексами, голубым и желтым, из двери, находящейся под прямым углом от окна, из которого цвет падает чистый и совершенно бесцветный.

  Картина Васильева «Мокрый луг», посланная на конкурс вызвала самые противоречивые мнения. Многие были просто в недоумении и не знали, как отнестись к этому новому явлению в русской живописи. Сбивало с толку то, что в картине не было уже знакомых и привычных эффектов, штампованных приемов. Если предыдущая картина Васильева «Зима» «породила новых зимних пейзажистов», то этой, по словам Крамского, и «подражать нельзя, нельзя и подозревать о существовании такого пейзажа, не имея дара божьего». Он писал: «На новой дороге всегда мало проезжих, хотя бы она была и кратчайшая, и пройдет немало времени, пока все убедятся, что именно эта дорога уже давно была необходима».

   Но все же Васильев получил вторую премию, она была унизительно мала. Деньги ему передали через управляющего Ливадией Лазаревского. И, наверное, тогда в дневнике появилась короткая запись без даты:

   - Жаль, что так мало, всего 200 рублей… я ожидал больше.

Дальше идут записи о погоде, но и они у Васильева полны красок, интересных деталей и подробностей.

   Три дня погоды здесь стоят скверные, но до этого и теперь снова улыбается настоящее лето! Был день – день приезда царской фамилии, в который на солнце было 25 градусов тепла, и не менее 12-15 градусов в остальные. Дамы щеголяют в одних платьях, а мужчины в сюртуках. Приезжих уже много. Деревья – одни цветут, другие покрываются самым живым изумрудом; трава в пол-аршина; снегу и на горах ни капельки; цветы всех возможных сортов так и лезут из земли. Горы стали теплого розоватого тона и далеко ушли назад со своего прежнего места, заслонившись густой завесой благоухающего весеннего воздуха, наполненного мглой. Небо чудного какого-то голубого тона, которого никто не видал на севере: так он глубок и мягок. Если написать картину, состоящую из одного этого голубого воздуха и гор, без единого облака, и передать это так, как оно в природе, то я уверен, преступный замысел человека, смотрящего на эту картину, полную благодати и бесконечного торжества и чистоты природы, будет отложен и покажется во всей своей безобразной наготе. Я верю, что у человечества, в далеком, конечно, будущем найдутся такие художники, и тогда не скажут, что картины – роскошь развращенного сибарита. Это может показаться или безумным, или совершенным незнанием человека и его стремлений. А впрочем, какое мне до этого дело? Я верю в это, и потому прав, и никакие доводы не заставят меня думать иначе. Думать противное я буду только тогда, когда сам себе покажусь гадок; но тогда я, значит, буду другим человеком, а я отвечаю только за настоящее.

    Дальше опять несколько строчек было зачеркнуто и вновь о погоде:

   Кстати, я так и не дождался зимы. Всю зиму мама ходила на кухню в платье (кухня на дворе), а Роман в рубашке провел всю зиму тоже во дворе. Только рано утром в Ялте один раз был мороз в 4 градуса, а снег был три раза по два, по три часа. Жители Ялты просто ругают бога, говоря что нынешняя зима отвратительная…

    Еще в январе и феврале я разъезжал по морю и охотился за птицами незнакомыми мне.

   А Нева, я думаю, еще стоит, и мороз градусов в 100 или, по крайней мере, грязь и вонь по уши.

    5 мая.

   Начато у меня всего-навсего десять картин, шесть больших и четыре маленьких. Но смотря по тому, как подвигаются картины, я могу, наверное, рассчитывать только на семь картин, что рабочего времени остается не более четырех с половиной месяцев. Стоимость этих семи картин – около 4000 рублей. Долгу у меня, считая сюда и пять месяцев по сто рублей из Общ[ества] поощ[рения] худ[ожников], - 3000р. Следовательно, с проездом и пересылкой картин у меня на руках не останется ничего, кроме совершенной расплаты с долгами. Значит, впереди опять заем у Общ[ества], которое полагает, что Васильев в один год стал (почему-то) капиталистом и помогать ему не след. Дурни! Ведь они забывают, что Васильев живет, стало быть, и жрет и пьет, и штаны ему купить надо. Нет, они думают, что Васильев сидит и только хапает тысячи, да прячет туда их, к черту в подкладку. Лысого беса тут накопишь!

   5 мая (вечером).

  В Крыму лето уже надоело: жара несносная, зелень густа до безобразия; розы и всякие другие цветы приводят в исступление…

  Купанье в море идет с утра до вечера. Вот уже пять дней море – как стекло, даже облака отражает. Третьего дня была сильная гроза с дождем. Уже 12 часов ночи, а стекла у нас в дверях, выходящих на двор, не вставлены. И я, сидя в одной рубашке, обливаюсь потом. Реомюр показывает 20 ½ градусов тепла. Груши, персики, абрикосы, черешни наливаются. Через полторы недели поспеет черешня. Уже почти все квартиры заняты. Приезжих тьма. На бульваре музыка.

    Но природа… природа! Что за бархат и глубина тонов! Я просто могу заболеть: такая обида берет, что ничего подобного не написал. Но постараюсь пересилить себя и кончить, что начал: иначе - беда непоправимая.

    22 мая.

    На сем крохотном листочке

    Напишу четыре строчки…

  Во-первых, мочи нет! Так трескать черешни! – Ведь это безобразие! Пузо – как барабан… Это мы кажинный день, с 14 мая, до такого состояния доходим – все для поправления здоровья (?).

   Какие, я скажу, тут прелести! Словом, благорастворение воздухов и изобилие плодов земных. А море-то, море! Тихо катятся перламутровые, блестящие волны; белая, как снег, чайка сидит и охорашивается; глубоко, глубоко на горизонте потонули облака в солнечной пыли. Сядешь на катер и поплывешь туда, в зеленую, чарующую глубину, полную прохлады и какой-то задумчивости; наклонишься через борт и полощешься руками в изумрудной влаге – далеко расходятся круги, игриво изменяя отражение облаков. Чудо, как хорошо! И вдруг среди этого спокойствия и наслаждения, как-то само собой, ярко выступит дугой загнувшийся песчаный берег с одной стороны, песчаный берег с другой. Тихо, не шелохнет; тянется длинная вереница бурлаков; туго натянулась бичева, на конце которой столпились мощные люди, с мощными руками и грудью. Идут они, идут от самой Астрахани до Твери, мерно раскачиваясь то вправо, то влево. Вот на горизонте стеной встают облака, одно другого выше. Вот уже и солнышка нету, и все притупилось, и затихло; только по гладкому зеркалу воды, темному, как вороненая сталь, пробежал ветер и, зацепившись, провел маленькие бороздки, блестящие, как серебро… Господи, да что же это? Это – черешни! Что хуже есть черешни пудами, или писать с отягченным желудком?

    Одолевают меня теперь мухи, жара и любители изящных искусств. Был даже на днях со свитой г. Айвазовский и сообщил, между другими хорошими советами, рецепт краскам, с помощью коих наилучшим манером можно изобразить Черное море; впрочем, всем без исключения остался доволен, свита тоже, хотя она, свита, предпочитает всему обед или, по крайней мере, закуску.

    24 июня.

   Весьма для меня тяжко, - что я не умею к концу сентября кончить всех картин, а это я поставил себе непременной задачей.

  В понедельник, т.е. 26 июня, выезжаю в Севастополь на восемь – десять дней, чтобы поездить, порисовать с натуры, поохотиться – словом, освежиться от постоянной беспрерывной работы. Это, наконец, совершенно необходимо, потому, что я потерял энергию и до тошноты пригляделся к картинам, так что работать дальше – дико.

   Южный берег почти целый месяц подряд поливает дождь, и грозы по ночам сделались необходимым атрибутом. Вот и теперь, когда я пишу это, долетают с моря далекие, но продолжительные раскаты, и молнии почти без перерыва, и притом такие молнии, что только удивляешься, откуда берется такой страшный запас электричества. Несколько дней назад в Байдарской долине был такой ливень, с которым, я думаю, не поспорят и тропические. Этот ливень продолжался только восемь минут, но и этого было совершенно достаточно, чтобы смыть нависшие над дорогой севастопольские скалы, затопить луга и снести все стога сена, перетопить несколько сот баранов, которых заливало (так густо шел дождь), снести на реках мосты (эти речки обыкновенно не более полутора, двух аршин ширины) и вырвать с корнем и унести деревья. При этом на дороге, следовательно, на гладком месте, воды в 8 минут набралось до трех четвертей. Это я слышал сегодня от очевидца, который едва успел спастись и спасти детей через окно, около которого стояло большое старое дерево. Но этот ливень лучше всего характеризует то, что утки и гуси тоже тонули. В Ялте, благодаря бога, далеко до этого, хотя по улице каждый дождь бежит целый поток, после которого надолго остается канава. Водопад же Учан-Су совершенно изменил свой резервуар и совершенно бесследно уничтожил около этого резервуара дорогу. Я на днях ездил туда с Филипповым.

  Только базар стал живописней, благодаря страшным грудам зелени и фруктам. Приезжих в этом году мало: дороговизна доходящая до помешательства, отвадит всех сюда заглядывать.

    20 июля.

   Вернулся сейчас с бульвара, где гремела, именно гремела, военная музыка (удивительно меткое название), толкались немилосердно чающие движения воды больные и таращили глаза и уши туземцы. Ялту удивительно обрисовывают обрывки разговоров, долетающих до слуха. Приезжие обыкновенно ведут нескончаемые разговоры о качке, о следствии её, сопровождая все самыми выразительными жестами и часто повторяющимися: «ужас, ужас!» Туземцы же во всех темных уголках составляют проекты наискорейшего и притом неизбежного ободрания приезжих, полных еще впечатлений морской болезни. Бедные больные. Дорого обходятся воздух, вода и горы. Господь бог, творя Крым, вероятно, и не подозревал, что за житье в нем будут драть так немилосердно; притом дерут именно те, которые не только не выдумали этого климата, а наоборот, употребляют все средства испортить его, по крайней мере, около своих жилищ, и надо им отдать справедливость – выказывают в этом случае необыкновенные, неслыханные способности. Результатом таких занятий являются два случая смертности от холеры. Холера в Ялте!!! Боже мой, да ведь после этого, что же в другом месте?

   Боткин говорит, что здоровье мое исправится совершенно. От последнего воспаления легких у меня осталась только незначительная боль в груди и правом боку по утрам, слабый кашель с мокротой – и только. Для излечение этого Боткин прописал мне мазь, порошки и воды Обер-Зельц-Брунер.

  Про Боткина могу сказать, что не ожидал такого внимания, даже от него; ни одной минуты не дожидаюсь, хотя попасть к нему здесь вряд ли не труднее, чем в Петербурге, - такая пропасть больных. Потом – память изумительная, так что ничего не приходится повторять прежнего… Он смотрит таким всезнающим, относительно грудных болезней, что невольно ему веришь. Словом, все, что касается здоровья обстоит благополучно. Нельзя того же сказать относительно денежных дел…

   21 июля (вечером).

  Оканчиваю картину Владимиру [Александровичу], который 25-го сего месяца прибудет в Ялту с государем. Я таки одолел себя и без особых изменений довел картину благополучно до конца. Сказать по чистой совести, картина вышла хороша, если взять в расчет все условия, а в особенности совершенную новизну сюжета: горы и море.

Были сегодня у меня Боткин и Постников, единственные изображения художников в Ялте (я Филиппову, за его скромность относительно критики, не доверяю), и очень расхваливали эту картину, притом хвалили от души, что я уловил-таки. А что я уловил? Как глупо пишу! Однако – без поправок! За сие мое произведение думаю лупнуть с в.к. Владимира 1000 карбованцев, что будет совсем не дорого, если не по картине, то по времени, которое я на неё затратил… Даже совестно становится, когда пишешь такие гадости…

22 июля, суббота.

Получил сегодня письмо от Третьякова. Спрашивает о здоровье и о том, двигаются ли картины. Просит выслать ему мерки картин и описать сюжеты, обещая приехать на короткое время в Крым в конце августа, тогда как прежде думал попасть сюда в мае.

23-го, воскресенье.

  Воскресенье у меня отличается от будней тем только, что я в эти дни успеваю как-то больше работать, чем обыкновенно, и еще тем, что в Ялте по воскресеньям я посещаю иногда здешний клуб, с членами которого я знаком. Упаси боже всякого крещенного человека быть знакомым с членами ялтинского клуба! Если вы умны, они вас возненавидят, как человека опасного; если вы глупы, они постараются вас обработать; если вы бедны… впрочем, это самое лучшее, потому что они вас не примут. Можно было бы еще кое-что сказать, да не стоит.

  Вот я сейчас вернулся с бульвара. Бульвар наш составляет не место, обсаженное деревьями, а приезжие. Это может показаться странным, а, однако, это так. Скука неизобразимая! Народу куча, но какого народу? Тут и грек, и армянин, и жид, и русский, и турок, и еще не знаю кто. Для какого черта они собрались сюда? Собрались они сюда для ограбления, как собираются в тихий залив акулы, прочуявшие хороший ход мелкой рыбы, ободрание которой, по её беззащитности, ничего не представляет трудного, даже совсем напротив: сами же обдираемые говорят спасибо. Татары, армяне, особенно греки изображают собой акул; беззащитную рыбу – приезжие, больные по преимуществу. Уши, не привыкшие к необыкновенной безсодержательности и мутности разговора всех здесь сущих, вянут моментально…

  - «Ах, ах, как меня укачивает!» (тенор). – «А вот меня так нисколько» (бас). – «Вы боитесь качки?» - «О, ужасно!» - «Бедные матросы!» - «Почему же бедные?» - «Да как же? Ведь это ужасное страдание». – «Да их не укачивает, говорят». – «Ах, полноте, не верьте, какие сказки!»

   И все в этом роде, все в этом роде. Положим, качка - ощущение неприятное: сам это знаю. Но, помилуйте, зачем же уж ничего, кроме качки, в разговоре не допускать. Зачем же истощать себя, крича поминутно: «ужас», «неслыханное мучение», «ужасно» и проч., и проч.? Ведь, ей-ей, такой разговор хуже качки; вот разве только, что после него не рвет, да и это, я думаю только от того, что привыкли. Словом, гулянье, наш бульвар, - гулянье превеселое: ходят греки, турки и проч., ходят больные и расслабленные, и все друг на друга чертом посматривают. Военная музыка отдирает какие-то светом неслыханные увертюры; разные господа с большим успехом уничтожают «цимлянское с гвоздем» и на всех проходящих дам посматривают самыми понятными глазами, а на бедных статских как взглянут, так вот, так и говорит все – и эполеты, и шпоры, и сабли разные, - так вот и выговаривают: «Ведь мне тебя слопать ничего не стоит. Вот только что не хочу». Для меня только одно совершенно непонятно: кой черт сталкивает их всех на бульвар, когда они друг друга терпеть не могут и готовы сейчас же заложить кого угодно без всякой надобности в первый попавшийся кабак? Я никак этого не пойму.

   Ей богу, я просто позабыл, как это у нас в Петербурге делается, неужто все то же?

   Да – с, вот она Ялта.

  Живем мы все в том же доме, в той же квартире. Я кое-как устроил комнату, т.е. повесил на все двери и окна гардины, чтобы сделать свет удобным, насколько возможно, и хотя явилось новое неудобство – темнота, но все-таки стало как будто лучше. Денег проживается еще больше чем зимою, а толк тот же.

Бедная моя мама скучает ужасно; я еще хоть какое-нибудь разнообразие нахожу в работе, а ведь ей, бедной, кроме приготовления обедов, разных починок, и отдохнуть не на чем. Только мать способна приносить себя на такие пожертвования. Она очень похудела за последнее время и чувствует себя не совсем хорошо.

Фу, черт побери, как жарко! А еще ночь! Я работаю в одном белье, а пот все-таки капает с носу на палитру, что меня зело смущает. Молоко киснет, а это для меня просто беда, ибо воды пью я с ним. Никак не ухитрюсь рано вставать; все выходит то в 10, то в 11 часов. Завтра приедет царь, а, а с ними и Владимир [Александрович]. Следовательно, надо навалиться на картину, да и деньги нужны.

…Делать мне нечего, в особенности вечером: ничего не придумаю; уже хотел сапожному искусству обучаться, даже еще хуже – в музыку было ударился, да хорошо, что хозяйка ради жильцов, попросила оставить. Говорит: «Просто квартиры никто не нанимает, очень уж много музыкантов», а музыкант один это я, и уж право, не знаю, отчего так кажется, как будто играет несколько человек, и притом на расстроенных инструментах. А тут еще и мамаша говорит: «Оставь спать не дает». Ну, а днем играть, так уж просто самого себя совестно слушать, да притом же и картины, так что я остался, как рак на мели; думаю, впрочем, о разных важных материях, самым неважным образом.

   11 августа.

   Окончил и сдал картину Владимиру [Александровичу]; очень остался доволен, заказал еще четыре. Как разлетаются все мои планы! Это просто непостижимо. Теперь я должен буду работать без увлечения, без желания даже, так как картины эти – скорее фрески, потому что они назначаются для украшения ширм, которые великий князь хочет, кажется, подарить кому-то накануне рождества, т.е. 24 декабря, к которому я и должен их окончить. Я, сколько ни старался, не мог отказаться от этой работы, потому что не имел ничего сказать в свое оправдание, а лгать не хотелось. Теперь я с грустью смотрю на начатые картины, видя всю невозможность их окончить.

    …Как мне трудно жить в этой проклятой Ялте! Ко всем её прелестям присоединилась еще и холера, да такая, что из каких-нибудь двух тысяч человек заболело до двухсот, а умерло тридцать! Ведь это ужасно! И без того город населяют полумертвецы, приезжающие сюда для катастрофы, а тут еще и то, что малое число здоровых, которое имеется, заболевает проклятой холерой. У нас в дому уже было три случая заболевания, и только благодаря быстрому пособию окончились счастливо. Не будь в Ялте моря, умерли бы все: так велико количество нечистот и безобразия жителей, уничтожающих страшное количество незрелых плодов и других гнилых или нездоровых продуктов. Еще большое счастье – такое лето, как нынче, и было бы совсем другое, если бы доходило до 50 градусов, как, например, в прошлое лето. Хотел уехать с мамой и Романом недели на две в Севастополь, но нет столько денег и времени.

     22 сентября.

    Вчера был у великого князя Владимира, который мне передал, что императрица желает приобрести у меня какую-нибудь картину, буде есть у меня оконченные. Весьма сожалею, что ничего порядочного по величине и содержанию не имеется, кроме одной маленькой, которую я и оканчиваю для неё.

  Осень у нас начинается, а с нею какое-то томительное одиночество и хандра. Я уже очень скоро расту, и хандра теперешняя нисколько не похожа на хандру, которая была раньше: это что-то такое зрелое, что уже с боязнью начинаешь думать о её долгом продолжении, может быть бесконечности. Ах, зачем я всю эту чепуху пишу? Просто самого злость берет!

   Фу, какое глупое состояние! Хочется писать, а ничего не пишется: не то какая-то дремота, не то усталость. Должно быть от пошлейшей перспективы, которая развертывается перед умственным взором.

   Да, кстати, я переехал на другую квартиру, поссорившись, - нет, не поссорившись, это уж слишком, - а просто переехал на другую квартиру потому, что старая подлая до крайности и жестоко надокла; новая же и больше, и чище, и удобней, даже для работы, о чем я, впрочем мало забочусь! Дороже только вдвое, да делать нечего.

  На конкурс написать не успею. Я начинаю спокойно смотреть, привыкать к этому продолжительному отсутствию из Питера. Так долго здесь живу, так медленно идет починка организма, так ожесточены против меня какие-то неизвестные силы, что нет ни какой охоты брать шаг за шагом, приступом, свою свободу. Да и к чему?.. это не упадок духа, бесхарактерность или что-нибудь в этом роде: нет, характера и силы у меня хватит навсегда. Это более всего похоже на разочарование умственное, которое боишься проверить на практике, не ожидая от этого ничего хорошего. Странно, что я до сих пор точно так же мягок и добр с людьми, как и прежде, когда никакие мысли, никакие черные подозрения не гнездились во мне. Может быть, это будет исходной точкой моих – как бы это сказать?.. страданий; это уже очень как-то глупо; ну да все равно. Эх, много на свете болезней, много нужно докторов и времени, чтобы унять сплошные стоны, необъятные страдания! Как скверно еще и то, что я превращаюсь в какой-то аппарат, в котором кроме страданий ничего не может отражаться. Может быть, я действительно только не способен видеть светлых картин; может быть, они и есть, да уже по устройству моему проходят незамеченными, не отражаются. Пейзажисты бывают двух родов: первый род пейзажистов происходит из бездарности, которая не в состоянии охватить человека, как большую задачу, а потому бросается на более легкое, как им кажется, - на камни, древеса, горы и так далее. Другой род – люди, ищущие гармонии, чистоты, святости, невольно становятся поклонниками природы, не находя ничего такого полного в человеке, этом венце творения. Почему имя Рафаэля знает каждый не дикий человек? Потому, что он писал человека? Конечно, не потому: человека писали гораздо лучше его. Рафаэля знают потому, что он написал человека, каким он должен быть и как он далек от чистоты, святости, от всего, что он должен носить в себе, как венец творения. С первого раза может показаться, что между вышеприведенными двумя мыслями нет никакой связи, но это только может показаться. А впрочем, связывать их явными нитями нет никакой охоты и нужды.

  Выше Рафаэля стать нельзя, потому что нужно повторить истину, найденную и выраженную уже один раз, а это никого не возвышает, но ставит на один уровень только, конечно, в том случае, если будет доказано, что мысль эта не украдена, а самобытно пришла в голову. (Но тут я или проврался, или просто лень было обдумать, а главное переписать, чего я никогда не делаю).

    20 октября.

   Полная неопределенность моих отношений к Общ[еству] поощ[рения], и наоборот. Я – это лотерейный билет, по которому общество скорее проиграть может, чем выиграть, и вот почему: если я – билет пустой, то Общество проиграет и материальную и нравственную сторону в этом деле; если же я билет с номером, то общество выиграет только нравственную сторону. (Нужна ли ему эта нравственная сторона?)

  …Мне нужно знать наверное, а не жить день за днем, час за часом. Если я буду так жить и так думать, то через несколько времени окажется, что я заботился о дровах, о подметках, о заплатках на штаны, о том, где продается подешевле русский холст, или нельзя ли у кого-либо обтрепанных старых кистей разжиться, - и окажется, в конце концов, что я сам – обтрепанная кисть, которую выкинуть надо, выкинуть без сожаления.

    Это все - рассуждения на веселую тему, т.е. мне очень хочется поддержки от людей. …Для того, чтобы написать самое необходимое, не хватит целых дней. О чем же писать? Какой мысли, или слову, или желанию отдать предпочтение? Какое из них так богато, так многозначительно, что дает облегчение, перейдя на бумагу? – Нет их! Общий груз так велик, что не ощутить отсутствия десятков мыслей, тысяч слов! (Вот, точно из Гамлета). Вот вертится в голове какая-то мысль… О чем это? Да, ловлю, ловлю… О том, что на дружбу и любовь действует разлука… Вот, опять туман, и такие отрывки этой мысли из него выглядывают, что невозможно составить понятие о целом. Ну, да это не беда: придет, когда нужно вся целиком.

   У меня так голова устроена! Впрочем, я не знаю устройства других голов, а потому мне моя может казаться оригинальною. Попытаюсь описать устройство её. Я, например, не могу читать долго и толково про себя, или вслух, потому что мозг ни на минуту не останавливает своей работы и во время чтения отделяет только половину себя, для слушания, другая же половина постоянно работает самостоятельно. Но и этого мало: вдруг эта самостоятельная половина хватает ни с того, ни с другого, половину слушающую и заставляет её работать вместе с собой над чем-нибудь таким, что ничего общего с книгой не имеет. (Глаза еще ничего не знают и прилежно ходят по буквам, но так страшно, что мне всегда напоминают мух, одуревших от мышьяку и шатающихся по тому же месту, где лежит эта злосчастная бумага). Но всегда есть несколько минут борьбы, прежде чем пассивная сторона уступает, а уступает всегда она.

    22 октября.

  Два дня не мог продолжать. Я теперь нахожусь в отчаянном положении человека, который обязался к известному времени сделать обещанное и не может, т.е., лучше видеть, взял по необходимости заказ от в.к. Владимира этот заказ заключается в четырех картинах-панно для ширм, которые он, в.к., желает подарить государыне.

   24 декабря.

  Взял я этот заказ 7 еще августа; 9 числа того же месяца Владимир уехал из Крыма. Я начал компоновать эти четыре картины. Оказалось, что необходимо сделать этюды. Я обратился к извозчикам, желая нанять кого-нибудь на месяц, что было необходимо по дальности назначенных мною для этюдов мест и трудности дорог. Меня совершенно ошеломила цена: эти уроды, извозчики, не соглашались дешевле 200 и 250 руб. в месяц. Не имея никакого желания тратить такие деньги на этюды (я и так очень дешево взял за картины, а именно 2000 руб.), я решил подождать приезда в.к. в Крым 10 сентября, чтобы поставить ему это на вид и вымаклачить экипаж, или прибавить цену на картины. По приезде его, я сейчас же отправился к нему и сказал, в чем дело. Он отговаривался тем, что экипажей совсем нет лишних,.. но при конце все-таки сказал: «Я постараюсь это устроить, а пока передаю вам желание государыни, которая просила меня узнать: нет ли у Вас чего-нибудь или готового уже, или такого, что можно окончить к 5 октября: государыня желает подарить Марии Александровне (дочери) картину или картинку». Я сказал, что есть одна маленькая, которую я успею сделать к 5 числу. И так, в ожидании экипажа, я оканчивал картинку императрице; эта картинка предназначалась Григоровичу, но, должно быть не судьба.

  Вот с 7 августа, в которое я последний раз держал в руках кисти, чем я занимаюсь! Сегодня я с ужасом увидел, что эту картину (государыне) очень трудно успеть написать, хотя нечего и допускать вопроса о невозможности; эту я должен написать, хотя бы целый год не было ни одного светлого дня, хотя бы пришлось писать двадцать семь часов в сутки. Он, в.к., уехал, кажется, 12 сентября, а у нас сегодня 22 октября, и у меня еще не начата картинка! С 12 сентября я начал этюд, и до сих пор не могу хоть сколько-нибудь порядочно его подготовить: то облако, то туман, то дождь, то ветер! Я не говорю уже о том, что писать приходится не более трех четвертей часа, потому что приходится ездить до двенадцати верст на гору и платить по 10, 15, редко по 8 рублей за экипаж, который взбирается туда три часа, четыре там отдыхаешь (а я – платил), да два часа едет назад. Я трачу девять часов для того, чтобы работать сорок пять минут!!! Ну как же после всего этого мне посылать еще и Григоровичу? Ведь нужно быть для этого чертом или Крамским, а я ни на того, ни на другого не имею счастья походить.

 

   Здесь я хочу прервать повествование художника и обратить внимание читателя, что я не только пробегаю глазами этот текст, а еще и переписываю его. Меня успокаивает и окрыляет мысль, что после Васильева я делаю это первый, И каждое слово его для меня весомо и зримо. Рад бы сократить, опустить «лишние» подробности, да не могу. Ведь, кажется, все здесь важно, и проливает свет не только на его внутренний мир, его мысли, отношение к природе и окружающим, но самое главное - на его работу, его творчество.

 Я пытаюсь представить эту дорогу в горы, Васильева с этюдником и холстами, в трясущейся по каменистой дороге повозке. Или сидящего за столом, в том, его последнем, доме. Вот он отложил в сторону тетрадь и задумчиво смотрит в окно, опустошенный, измученный, разбитый… Он долго смотрит в окно и мысли его где-то далеко. Он снова открывает тетрадь и делает еще одну запись:

  «Поздно, друг мой, поздно, и пора мне спать ложиться. Сейчас был у окна и долго смотрел! Какая чудная ночь. Тепло и прозрачно кругом, как на нашем родном севере не бывает. Мерно бьют о берег волны, рассыпающиеся электрическими огнями по берегу, и «не пылит дорога», редко, редко на горе мелькнет огонек чабана, странствующего со своей отарой по осыпавшемуся листу нагорных буков, что черной мантией одевают высокие уступы гор… Все звуки умерли, только море знать не хочет отдыха…

   Пойдемте, погулять!»

   Боже мой, 27 октября.

   Вчера начал картину великому князю: преглупейшая и преказеннейшая штука будет. Ну да что же делать! Даю слово не брать больше заказов ни от кого.

Болезнь и рассудок заставляют меня остаться в Крыму до сентября или августа 1873 года.   Я дал слово окончить здесь все, что можно, или все, что начато. Это совершенно необходимо для моей будущности, для моей свободы.

 

  Он и оставался в Ялте до сентября 1873 года. Слова эти были пророческими. Ему оставалось жить в Ялте… Ему оставалось жить… до сентября 1873 года.

 

   В этот день он еще запишет:

  «Как дорого мне стоит все, что я приобрел. Как дорого мне будет стоить каждая картина, которую я напишу здесь! Многим кажется, что мне моя жизнь удается так легко и скоро, что на удивление. Как это можно! Я за все, за все плачу дорого».

  12 ноября.

  Погода подурнела, откуда ни взялись серые, скучные облака, заморосил дождь, от чего плачут оконные стекла, плачут так тоскливо, что мочи нет. Как усиливает такое плаксивое состояние погоды плаксивое состояние духа.

  Я стал необыкновенно раздражителен; это даже мама замечает. Я теперь очень иду к Ялте и её смыслу; думаю, еще больше подходил бы к Калсбаду или к чему-нибудь в этом роде… Скоро, очень скоро, меня никто не станет выносить; и это будет нисколько не обидно, не несправедливо…

  Скверные мысли и скверные предчувствия!..

  Если бы кто-нибудь случайно навестили меня и посмотрел, что я делаю.

 Совестно мне, крайне совестно. Совестно мне не за то, что я пишу такую мерзость и совестно, зачем не устроил так, чтобы не писать её.

  Надеюсь на господа бога и снисходительность людей, которые не прогонят меня сквозь строй за такие поистине гениальные произведения! Тут еще не достает булочника для того, чтобы это произведение обладало всеми достоинствами! Эта несчастная картина портит мне все дни, часы и минуты; аппетит с первого часа исчез совершенно, постоянные головные боли и безысходное беспокойство! Для этой картины я потерял два месяца хождения по дворцам, деньги и еще месяц для написания её самой. Еще можно было бы взять выработкой деталей, правдой, но это совершенно невозможно за недостатком времени.

 Я с каждым годом убеждаюсь в справедливости однажды мною сказанного: «Мое развитие страшно останавливает недостаток совершенной независимости в средствах». Если бы не это и еще многое, я, уверен, давно был бы далеко впереди; было бы несравненно больше испачкано халатов, несравненно больше истреблено красок и мотивов, но зато все, что я позволял бы себе отдать на суд публики, носило бы в себе действительные достоинства; благодаря этому и репутация моя не страдала бы от таких произведений, какие я должен буду выпустить. До сих пор я еще не принялся ни разу написать море. То, которое я написал в картине в.к., страшно безграмотно… Я очень продвинулся в этом отношении, даже больше чем могу выразить технически.

   23 ноября

 Я переживаю самое неприятное время. Какие-то смутные намеки в письмах всех знакомых…

 Как меня допекают – это удивительно. Всякий, кому от меня весточки нет, не затрудняется и ставит меня во всякие нравящиеся положения. Благодаря тому, что меня судьба запихала в Ялту, и лень узнать от меня самого, что я делаю, всякий паршивец подозревает меня во всяческих злоумышлениях. О, господи! Что я им сделал? Ведь это удивительно… Горькое, горькое раздумье берет. Неужели никогда отдыха? Смешно и больно взирать на мир божий! Всюду трибуны; всюду с одушевленным взором, с раздутой истиной грудью воздымаются ораторы, великие люди, друзья человечества; всюду ликование; просветленные толпы волнами двинутся от одного оратора к другому, от паровых машин к исполинским орудиям, от плугов к митральезам… Хором гремит из одного конца света в другой: «Да здравствует девятнадцатый век». Поёт этот гимн вчера раздавленный француз, поет этот гимн вчера раздавленный целый народ пруссак, и, громче всех, с сияющей радостью лицом, поёт его страшный призрак «коммуны», стоящий отдельно от всех… Это – апофеоз…

  Вот опять деньги не высланы, а ещё 14 числа, по крайней мере, должен был получить. Денег поэтому – ни гроша, а долг страшный.

  16 декабря.

  Сейчас вернулся с берега. Крым все-таки – удивительное место! Сегодня 16 декабря, и несмотря на это, на солнце в два часа дня было 17 градусов тепла. Впрочем, не все здесь масленица, и два дня тому назад лежал в Ялте и на горах снег, и было 2 градуса морозу, правда, ночью. Эти два дня было холодно.

  И так, мы сейчас вернулись с прогулки. Небо – голубое-голубое, и солнце, задевая лицо, заставляет ощущать сильную теплоту. Волны колоссальные, и пена, разбиваясь у берега, покрывает его на далекое пространство густым дымом, который так чудно серебрится на солнце, что я просто готов на стенку влезть. Картина, в самом деле, так очаровательна, что я рву на себе волосы – буквально, - не имея возможности сейчас бросить все дурацкие заказы и приняться писать эти волны. О горе, горе! Вечно связан, вечно чему-нибудь подчиняешься.. Не могу утерпеть и не нарисовать сегодняшнего мотива.

  Свет падает сзади и транспарантом светит пена. Легкость и блеск воды поразительны. На горе едва заметны детали и глубоко сидят за блеском, которым сверху все пролессировано. Этот мотив я написал бы хорошо. А тут изволите мазать отвратительные заказы – экая мука!..

  Сколько я потерял благодаря этим заказам!!! Я с 7 августа написал только одну эту гнусную картину, когда мог бы написать три, и притом хороших.

 Я боюсь потерять силу воли, которая меня держит в Ялте. Я боюсь, что в один прекрасный день не в состоянии буду видеть этой помойной ямы и брошусь, очертя голову, вон из неё.

  Я очень боюсь, что доктора так упорно советуют здесь оставаться потому, что все-таки одной дойной коровой больше. Это меня ужасно пугает. Притом все точно спелись насчет этого пункта, т.е. насчет отъезда отсюда больных. Летом еще они имеют на это полное основание, но зимой отсюда нужно гнать больных – с голоду умрут. За прошлый месяц мы выплатили за один стол, т.е. за обеды в три блюда, 81 руб.

  Да ведь что это за стол! Ешь только от того, что с голоду умирать еще хуже. Два года здесь я ни разу почти не съел чего-нибудь без гримас. Вот и еще причина, заставляющая серьезно позаботиться о деньгах. В Петербурге буду целые дни ходить из трактира в трактир и с утра до вечера буду обедать и обедать.

  18 декабря.

  Я ужасно мучаюсь, глядя на свои картины. До какой степени они мне не нравятся, что я просто в ужас прихожу. Крайне нуждаюсь в советах и суде людей, понимающих природу, я сзываю к себе мысленно всех компетентных судей, мне знакомых. Но – увы! – мысленно звать ведь чепуха! Мои судьи здесь главные – Лазаревский и Клеопин. Но первый слишком строг и положительно не распространяется о достоинствах картины, если он их и замечает, а нападает только на недостатки. Клеопин, радуясь, что он сам художник, чаще всего самого себя услаждает, находя самые необыкновенные вещи. Например: «Как Ваши тона на мои похожи! Это удивительно!», или: «Ах, уж эта земля в тени – самое феральное место». Или еще так: «Чего Вы тут бьетесь? Совершенно окончено». На мои замечания о том, что и как еще можно сделать, обыкновенно говорит: «Это – только иллюзии, и решительно ничего тут сделать нельзя!» Это последнее меня особенно бесит. Ведь я ясно вижу, что он действительно не смыслит, что можно сделать с картиной; но зачем же уверять меня в глаза, что и я не могу сделать, и даже не вижу, что сделать. Вот судьи мои! Прибавить к этому мою собственную строгость к себе – строгость, выходящую из границ… Какое для меня мучение работать здесь..

   Глаза по вечерам что-то болеть стали… Я уже убедился, что моя болезнь – штука весьма серьезная и очень не скоро развяжет мне руки. В настоящее время кашель сильнейший, и ночью поэтому не совсем хорошо сплю; горло же в том же положении, как и в начале года. Боткин относительно горла сказал, что мне «еще долго придется с ним помучиться».

В Ялте я сижу не по своей воле и не потому, что она мне нравится; я бы давно удрал отсюда, но здоровье положительно не позволяет без серьезной опасности ехать раньше конца мая или начала апреля.

   22 декабря.

  Завтра, т.е. в субботу, 23 – го, приглашен на елку, устраиваемую м-ме Лазаревской для детской ливадийской школы. Елок, вероятно, больше не будет, ибо больше никуда не приглашен. От этих ёлок отказаться было невозможно совершенно, а потому придется проскучать, и, вероятно, проскучать за карточным столом, ибо от девиц и юношей до тридцати лет включительно имею сильную антипатию, родившуюся, видимо, из моей зрелости и прочих достоинств. Впрочем, еще будет спектакль у Трубецких, и придется аплодировать Олимпу, который будет изображен некоторыми княжнами и князьями. Отчего это заранее знаешь, что будет скучно, тяжело и пр.? Княгиня Трубецкая – ведь очень добрая и очень хорошая вообще женщина; муж её – тоже, насколько я мог узнать, человек ничего, а все-таки скучно. Впрочем, мне скучно и дома, и везде… А ведь было время, когда человек, одолеваемый скукой, пусточной, как Печорин, например, многих поражал, всем без исключения нравился. Только бы ново было – понравится наверное, потому – мода. Какая бы глупая мода ни была, все равно её участь – произвести эффект до другой моды, еще более глупой может быть.

   Я разучиваюсь говорить даже; писать же я никогда не умел. Вот что Ялта-то значит!

 Половина второго ночи… всё спит, только где-то далеко-далеко собака лает. Послезавтра воскресенье: разоденется народ во все свои пестрые лоскутки, еще больше переполнятся ялтинские и другие кабаки; много будет попито и побито за эти дни всего, что держит в себе хмель, и всего, на чем могут остаться знаки. Потеряет человек последние жалкие способности и последние гроши перейдут в руки разных Мошек, Абрашек и Иосек. Может я это с горечью какой-нибудь? Ничуть! Так это давно ведется и так пригляделось, что уже не делает того первого впечатления горя и ужаса. Противно только ждать мерзких картин, непременно следующих за праздником.

  А природа кругом – вечно прекрасна, вечно юная и вечно – холодная. Впрочем, не всегда она держит за собою это последнее качество; я помню моменты, глубоко врезавшиеся в меня, когда я весь превращался в молитву, в восторг и в какие-то тихое, отрадное чувство примирения со всеми на свете. Я ни от кого и ни от чего не получал такого святого чувства, такого полного удовлетворения, как от «холодной» природы. Да. Это – правда, и да будет она благословенна, хотя люди и говорят, что ей ни дурного, ни хорошего приписать нельзя.

   23 декабря, суббота.

  Вот и еще день прошел… Сейчас вернулся с елки Трубецких. В карты не играл, а потому и деньги в кармане целы, и курил меньше, поневоле находясь в кругу мадемуазелей и месье молодых годов. Не могу сказать, чтобы особенно веселился, просто чувствовал себя как-то ровно, именно ровно. Музыку, впрочем, слушал с удовольствием, хотя музыка эта была гостиная, то есть играли на пианино все понемногу. Хорошо очень играет м-ме Лазаревская. Мотивы все, конечно, на отбор знаменитейшие: Мендельсон, Шопен, Шуберт, Гуно и проч., и проч. Очень досадно, что в нашем кругу так мало играющих.

День сегодня серый, хотя и холодный. Чудные виды из окон и с балкона у Трубецких! Как досадно, что из моих окон прежде всего расстилается грязная, вонючая Ялта, за которой горы видно только до половины.

    Вот странно! Ничего сегодня писать не могу. Как-то все не пишется и не думается. Это – от того, что сел писать без всякой потребности; а потому и кончу.

   25 декабря.

  А? Каков! 25 число декабря 1872 года, после которого также появится 25 декабря 1873 года – и только; ничего значит удивительного в настоящем 25-м не заключается.

С сегодняшнего дня запираюсь и сижу дома безвыездно. Это благое намерение принял вследствие необычайно усилившегося кашля и головных болей; да и сон, благодаря тому и другому, никуда не годится. И так, сижу дома, хоть бы меня за глаза сжарили те, которым я не отказал визитов.

  Ведь мне, наверное, завидуют. Вот, думают, окружен он там князьями да графами, кроме французского языка ничего не слышит, за обедом все подаются трюфели, да зефиры этакие, да и не знаю что… Да, вот он счастливец-то! Да, счастливец, это точно; еще бы немножко и совсем бы про… счастлив. Ну, бог с ними, пущай… Французские разговоры, дамы этакие, трюфели, ну и пр. Что же это, в самом деле: так я тут и погиб? Да ведь это, черт побери, никуда не годится! Ведь это, наконец, мочи нет.

   Я должно быть, сегодня болен: такая дичь человеку здоровому в голову не пойдет. В самом деле, я болен: все больше и больше чепухи. Вчера стихи вечером поздно писал: ничего не вышло. Точно могло выйти – вот дурак! Думал, что выйдет, ха, ха, ха!

   ***

 Ялта, Ялта, Ялта, Ялта, и так далее до бесконечности… Ясные признаки умопомешательства, или по крайней мере, mania transitoria.

 

  1873г.

 

  4 января.

 Вот и 73-й нагрянул! Мы вечером поминали всех и предполагали, кто и у кого собирался и как встречали Новый год… Скучно делать такие предположения, не имея возможности встретить также где-нибудь это необыкновенное происшествие. Зачем это русские позднее других цивилизованных народов встречают Новый год? Есть анекдот о том, как один господин за границей где-то начал уверять, что на следующий день будет света преставление, на что ему отвечали: «Поезжайте в Россию; там еще тринадцать дней будете жить».

  Получил от Григоровича цыдулку, в которой он, между прочим сообщает, что конкурс отложен до 1 марта. Этакое соблазнительное известие! Нешто рискнуть! Времени есть с месяц; картина одна подвинута на половину, жаль только, что мотив не задушевный. Может что-нибудь и выйдет. Не равен только для меня конкурс (впрочем, он всегда был для меня труднее, чем для других), не равен тем, что я пописать могу с месяц, а Шишкин-то уже шестой месяц протирает глаза своей картине. Да и размер – также штука важная. Небось, там все саженные этакие чудовища наставлены будут, так что нам, грешным, с своими аршинчиками и не лезть лучше.

  Начну, куда кривая не выведет! Сюжет из Татарии, даже – да простит мне господь – с волами и фигурами… брррр… брррр; да и пребольшие бестии, вышли, ей-ей, не по моему росту.

  Этот подмалевок, который я предназначаю для конкурса, целые дни притягивает мои глаза к себе. Вечер, уже поздно, а самого так поминутно и поворачивает какая-то сила к картине. Ведь уж знаю её до последней точки; чего бы, кажется, глядеть? Так ведь нет, тянет; как будто вдруг наступит момент какого-то нравственного света, и я ясно увижу картину, сразу познаю, хороша она или нет. Мое положение скверно тем, что мучишься постоянно: хороша картина или дурна, смотря по этому художник счастлив или угрюм; я же – постоянно несчастный человек, во всех случаях несчастный, и если бы писал гениальную вещь, лично мне она не принесла бы минуты спокойствия или довольства собой. Человек лишенный этого, лишенный возможности сравнения, есть человек вполне заслуживающий сострадания. Этакой человек в Ялте – я. Не видя хороших худож[ественных] произведений, я могу делать гораздо больше, несравненно хуже, чем я могу в настоящее время сделать.

 Это ужасно, а между тем, я уверен, как уверен в своем существовании, что действительно хуже работаю, чем мог бы при лучших условиях. Правда, бывают у меня минуты художественного ясновидения: вдруг ясно вижу все, что нужно сделать в картине, все, до подробностей, но это всегда поздно, т.е. тогда, когда картина уже почти готова, а ясновидение мое заставляет переделать все сверху донизу. На это честный художник скажет, что никогда не поздно сделать так, как будет лучше, и скорее написать одну картину вместо десяти, но такую, которой будет доволен.

Но я не могу быть честным художником: у меня детей куча, долгов куча; доктору вон отдать надо. Подло это до крайности, - и грубо, и пошло, - да уж, видно, ничего не сделаешь. Может впереди времена лучше будут.

  5 января.

  Отчего это в эскизе всегда лучше картина, чем в оригинале? Это, вероятно, от того, что эскиз много обещает; каждое запутанное место может казаться чем-то лучшим. В картине обещаний нет, и все, что сделано, то и есть. (Какая чепуха преотличная! Мне в Ялте уж и думать-то лень).

 Почта теперь привозит из Петербурга корреспонденцию на двадцатый день, за что я готов повесить всех служащих. Для меня получение писем – все, особенно теперь, когда даже погулять по болезни нельзя выйти. Погоды стоят просто на смех: тепла меньше 10 градусов не бывает, конечно, днем; ветров всю осень и зиму не знают, и только последние два дня задул такой сильный восточный ветер, что во многих домах выдавил стекла. Олехнович (мой доктор) сегодня меня удивил, сказавши на мое замечание, что он – без кашне: сегодня очень тепло. Ведь Олехнович и изображение чахотки это одно и тоже; если такой человек говорит, что тепло.

Ах, двадцать раз, до какой степени мне скучно! Эта скука начинает обращаться в какое-то болезненное состояние.

  На Новый год до трех часов ночи такая ружейная перестрелка шла по городу, что хоть святых вон неси. Многие кухарки и прочие люди, не обвыкшие в военном деле, много посуды непроизводительно побили; слышно даже, и раненые есть… Особенно сильное ружейное дело шло против нашего дома, на Базарной, всему миру известной улице. Красивые здания портного Абрашки и присутственных мест весьма эффектно освещались в ночной темноте, выставляя при этом удобном случае на удивление умиленных народов два поучительных предмета: «Вновь прибывший иностранный портной с Одессы» и «Упрощенное городское управление». Наша служанка из «хахлив» при каждом выстреле изволили орать на весь дом: «Ой, мамо моя!», чем привела весь дом в крайнее бедствие. Оно, впрочем, за совершенною сипотою скоро перестало быть слышно, и гармонические перекаты блокады Нового года уже не нарушались стонами страждущих.

  14 января.

 Грустно, грустно, то оправдываются мои предчувствия, что здесь работать для меня становится с каждым днем труднее. Но, что же делать? Судьба!

Природа всегда одинакова, и наедине с ней быть долго нельзя (впрочем, я этому не совсем верю; даже скорее готов отрицать, а между тем факты как будто вразрез идут). Природа мне может принести, если я ею одной буду пользоваться, больше вреда, чем, например, жизнь в Париже, в среде картины и художников. Я настолько люблю природу, настолько всматриваюсь в неё, что мои картины начинают хромать смыслом, изобилуя подробностями.

  Как ни сильно я страдаю от своего исключительного ненормального положения, эти страдания никогда, если бы даже они продолжались всю мою жизнь, никогда не разрушили бы во мне художника, никогда не остановили бы совсем моего развития. У меня есть другой, более страшный враг: это – моя болезнь. Я опять болен, опять похудел, как щепка. Доктор, впрочем, говорит, что это все ничего. Я сам готов разделить его мнение, особенно не чувствуя слабости, которая при всех серьезных болезнях необходимый результат; но, сообразив хорошенько, невольно приходят в голову скверные мысли. Мне двадцать три года только что исполняется – время, когда натура быстро работает и быстро починяет свои недостатки, - а я уже два года, при постоянном лечении в хорошем климате, осталось в весьма далеком от здоровья состоянии. Как возьмешь все такие штуки в расчет, так всякие желания верить, «что ничего», пройдет.

 

  Картину на конкурс продолжаю писать, а следовательно и мучиться; да еще волы забрались – черт знает, что такое! Эта картина или очень хороша будет, или замазанная, замученная до последней степени вещь. У меня до безобразия развивается чувство каждого отдельного тона, чего я страшно иногда пугаюсь. Это и понятно: где ясно вижу тон, другие ничего могут не увидеть, или увидят серое или черное пятно. То же бывает и в музыке: и иногда музыкант до такой степени имеет развитое ухо, что его мотивы кажутся другим однообразными. Вообще колорист должен писать не по своему, а рассчитывая на массу, на её более грубое развитие. Картина, верная с природой не должна ослепить каким-нибудь местом, не должна резкими чертами разделяться на цветные лоскутки… Господи, да зачем же я все это пишу? Я как будто косвенным путем стараюсь доказать, что мои картины – чудо, а если их не понимают, то это по невежественности, особенно «Эриклик».

  Меня крайне связывает само производство дела: жухлость, порча красок страшно изменяют мои картины, которые обыкновенно частями чернеют, частями улетучивается их цветистость, вследствие «богопротивного шкипидара». Я до такой степени несистематично пишу картины, что они буквально, видимо портятся. Уж какими-то способами не пробовал – одно хуже другого!

  Что же касается до моей физиономии, то она сильно изменилась и постарела, и хотя седых волос и не замечается, а все-таки видимо постарел.

 

  28 января.

 Физическая атмосфера Ялты в последнее время отвратительная: дожди, туман и кромешная тьма…

  Советовался с Олехновичем о моей поездке в Питер (преодолел - таки справедливую, впрочем, стыдливость относительно этого вопроса). Лучше бы было не спрашивать, во всех отношениях было бы хорошо! При первом моем слове он рот разинул и очень медленно протянул: «Как же это можно, когда болезнь ваша еще так серьезна? Да разве вам так необходимо съездить в Петербург? – «Еще бы, доктор, совершенно! Ведь у меня дела до крайности запущены!» - «Ну, в таком случае, летом съездите на короткое время. Теперь даже и это невозможно решить до начала лета, ибо болезнь Ваша усиливается, и в самую серьезную сторону».

  Я, конечно, постепенно привык к некоторым лишениям; но привыкнуть ко всем невозможно, а то, к чему я не привык и привыкнуть не могу, постепенно увеличивается, и пропорционально увеличений этих нравственных лишений растет расстройство организма, нервы которого постоянно в раздражении. До какой степени доходит у меня эта нервная деятельность и до какой степени непосредственно вредит организму, можно судить из следующего: достаточно получить дурное впечатление, для того чтобы немедленно пропал аппетит, заболела голова, явилось неутомимое чувство жажды и проч., и проч. Все это непосредственно следует за впечатлениями и иногда продолжается подолгу. Это, по моему, главная причина болезни, что разделяет и доктор. Чего я никогда себе не прощу, так это того дня, когда я согласился принять заказ и тем согласился расстроить здоровье. Я начал болеть с того самого дня, и вот дошел-таки до цели. Это – хороший урок, если он вовремя, и теперь всякие заказы для меня – вещь немыслимая. Но ведь надо же, точно на смех, заболеть тогда, когда именно это-то и не нужно.

Что я болен – это доказывает мое постоянное желание поехать то на Мадеру, то в Каир, то уж не знаю куда. Вот глупое состояние! Точно какой-нибудь обожравшийся помещик, приезжая на одни воды, уже заботишься о посещении и других… легче, мол, будет. Да ведь эти все переезды – чепуха сущая и, обыкновенно, чепуха поздняя. Это последнее, конечно, думаю, не для меня писано.

   2 февраля.

  Получил письмо от Нецветаева. Признаюсь, не ожидал! Глуп до генерал-майора! Я всегда видел в нем человека до крайности эгоистичного, пошлого, циника и пр., но всетаки не подозревал в нем совершенного отсутствия логики, или – лучше – некоторой последовательности. О, это письмо – приобретение!

Сейчас был отвлечен звуками какого-то марша, который вытягивали из скрипок и еще каких-то инструментов музыканты, возвращающиеся со свадьбы по колени в грязи и музыкою услаждающие это неприятное обстоятельство. Половина двенадцатого ночи. Достаю это письмо-приобретение…

  Дальше следует цитирование злополучного письма, сдобренного сочными эпитетами в адрес его автора:

  «Какая невежа! Какой осел! Какая добродушная свинья!

  3 февраля.

 Продолжаю писать на конкурс – что-то выйдет! В самом деле, теперь я уже сам до крайности, до последней крайности, стеснил свое положение, свою свободу решением писать на конкурс. Это – решение человека, поставленного в положение, которое заставляет его ставить на карту очень большие куши, в надежде хоть немного отыграться.

Погоды почти весь январь стоят, как на смех, отвратительные, в том отношении, что тьма чертовская и приходится иногда не брать кистей в руки по два дня. Этого еще не доставало! Вчера было вышло солнышко, попекло немножко, а сегодня опять тьма и туман. Картина моя – страшное дело – то кажется мне хорошей местами, то все с угла до угла отвратительнее всего на свете. Но первое бывает уже очень редко.

  Здоровье так же плохо, и доктор весьма недоволен этим; но на все вопросы ничего решительно сказать не хочет, т.е. не уверяет, что болезнь не очень серьезна, но и не говорит о том, насколько она имеет шансов развиваться. Микстуры и всякая дрянь постоянно переменяются, и я равнодушно глотаю и серые, и белые, и розовые, и всякие жидкости. Даже по утрам, точно камер-юнкер, сижу с чашкой какао и бисквитами – и все для лечения! Ну, это хоть не противно; а то вот рыбий жир – это уже совсем другое и на камер-юнкера совсем не походит.

  8 февраля.

 Я опять начинаю хворать, но думаю, что это от меня лично зависит. Мне вообще кажется – нет, гораздо больше, чем кажется, - что здоровье мое ушло куда-то и никогда не вернется даже настолько, чтобы не мучаться, по крайней мере. Я совершенно забыл ощущение здорового человека.

  В Крыму весь январь месяц стоит отвратительный, не по холоду, а по тьме и ветрам. Только в последние дни явилось солнце и, с ним вместе, какое-то оживление, даже во мне. (Недаром говорят, что солнце – большой доктор).

 Могу ли я сам лично быть главою, строителем окружающих меня влияний и обстоятельств? Эти влияния – самостоятельная сила, идти против которых также невозможно, как против климата, света, мрака… Я глубоко уверен, что эти влияние внешние неотразимы совершенно, и если есть люди, которых не подавила эта сила, из этого следует только то, что эти люди были во множество раз крепче других по своему устройству, и потому на них это влияние не заметно; но что влияет оно на всех неотразимо, это не может подлежать сомнению. Огонь плавит жир и другие вещества немедленно при своем приближении; платина же поддается ему после несравненно продолжительнейшего сопротивления, но все-таки плавится.

   Человек – сила, давление нравственной атмосферы – большая…

  Не надо писать, не хочу писать потому, что чувствую всю бесплодность и ненужность этого. Зачем? К чему? Все будет так, как должно быть. Если я не сойду с ума раньше, чем сделаюсь художником, - хорошо; не успею – не успею, и рассуждать об этом нечего. Будет то, что должно быть. Что такое художник, что такое человек, что такое жизнь? Несут паруса – плывет судно; нет их – встало, и кончено. Чего тут еще?

  Надо вон отсюда скорей уехать…

  9 февраля.

 Каждый месяц, ушедший в вечность и приближающий тем самым мой отъезд отсюда, будет в то же время развивать во мне необычайный электронервный ток, который в последние дни перед отъездом перейдет, вероятно, в слышный треск с искрами, и в настоящий гром, когда сяду на пароход. Впрочем, на пароход не придется сесть по весьма простой причине: к тому времени будет готова ветвь железной дороги от Симферополя до Харькова… Так давно живу здесь, что уже построили железную дорогу! Я думаю, что только тогда обойму пространство времени, проведенного мною здесь, когда буду ехать по Петербургу. Теперь еще не могу себе ясно представить, давно ли я в чужании, много воды утекло…

Да, воды много утекло. Вот и борода так вытянулась, что уж без всякого труда можно в кулак ухватить, да и усы уже начинают раньше зубов пробовать все, что ни поднесешь ко рту, а Роман часто замечает: «Федя, у тебя пепел на бороде». И ведь не удивляешься…

Еще вчера только не было ничего дороже широкого луга, речки с купающимися ребятишками, ружья самодельного, даже бабки; а теперь?.. Далеко, далеко укатилось детство, и никогда не вернется с своими радостями, свежим утром, с криками и смехом, с хрустальными чудными дворцами и со всем, со всем своим таинственным очарованием…

  Как перейдешь к таким воспоминаниям, чудятся серые ивы над ровным с камышами прудом, чудятся живыми, думающими существами. Черт знает, какое хорошее было время! Если бы мне сию минуту перенестись в такое родное место, поцеловал бы землю и заплакал. Ей-богу, так! Глубок, глубок смысл природы, если его кто понять может!

   19 февраля.

  Здоровье опять хуже немного. Погоды прекрасные и теплые 14 и 15 градусов; трава и цветы – просто чудо, только гулять некогда.

    25 февраля.

  25 февраля 1873 года. Ай, ай! В 1871 году я прибыл в Ялту, и вот, не выезжая, приходится писать: «Ялта, 1873г.»; это ужасно…

    Ну, с чего бы это начать?

  Вечер, девять часов и три четверти. Лампа изображает солнце своим шаром и постоянно – ровным светом. Мама сидит напротив меня, по ту сторону круглого стола, покрытого очень красивою, черною, с разными разводами, салфеткою. А вот и пилюли с длинным, как хвост, ярлычком. Куча альбомов, страницы которых усеяны эскизами, большей частью совершенно глупыми… некоторые – эскизами ширм. Длинные такие и неуклюжие эскизы, точно солдаты готовящиеся к смотру и из кожи вон вылезающие от старания принять видный вид. Но именно поэтому-то отдуваются щеки у этих солдат-эскизов, оттопыривается брюхо и выступает пот. Вот мраморное блюдо, на нем печать… Вот записная книжка, полная графами «расход»; «приход» чувствует себя до такой степени маленьким человеком, что не осмеливается занять более полулистика, и то, кажется, повесив голову, плачет о своей судьбе, которой заправляют великие князья, обходя даже ближайшее начальство. Вот портфель, давно разучившийся закрывать свой рот – так немилосердно хозяин напихал туда всяких писем, записок и вечных эскизов. Вот и хамелеон, виновник сегодняшнего праздника. Какой красивый, словно радуга. Вот, против стола, у стены, пианино; вот, около на стуле, скрипка – артист живет, так и видно. Но ни пианино – увы! ни скрипка – увы тоже, не может пожаловаться на частую работу: артисту не до ни! Артист целые дни, покрытый потом, разбирает солдат-эскизы, творит новых солдат, соображает, выгадывает, и проч. и проч. В такие минуты от него не только пианино и скрипка – люди нежные и боязливые, - сторонятся и более сильные создания, не находя приятным получить в бок довольно значительный толчок. А было бы время, занялся бы серьезно этими господами. Скрипка – вещь крайне соблазнительная, и могу поручиться, что был бы хорошим скрипачем, но (проклятый звук это «но», в нем вся суть подлости)… но время возьмет очень много, да и мозоли украшают все четыре пальца левой руки, может я уже очень усердно нажимаю струны. Хотел вечерами заняться пианино, и опять проклятое «но» все портит. Значит, до будущего, когда свободы маленько достану.

  Как только принялся я за пианино, только ткнул пальцами, как в голове возникают целые хоры – колоссальные хоры и до такой степени хорошие и сильные мотивы, что я до головной боли доходил, стараясь, не зная нот, передать эти созвучия, что, конечно, не выходило и выйти не могло… другой раз, ночью, так ясно льется какой-нибудь мотив, притом не один голос, а целые комбинации и переходы в тоны, так ясно, что сядешь, и слушаешь, и рвешься к инструменту, да совестно пробудить весь дом, набитый убогими всякого рода, тот без голосу, с кашлем, похожим на голос скворца, тот с катаром желудка, который пополам разрывает одержимого субъекта; тот отчего-то перекосился весь, и так далее. Вот почему я поеду только в то место Италии, где нет этих убогих, производящих на меня очень неприятное впечатление. Кто не жил в такой среде больных, тот не имеет никакого понятия об этой всеуничтожающей атмосфере, и нравственной и физической. Этот ряд жалких существ, жизнь которых сводится на ничтожное существование, на отсутствие всякой живой силы, - этот ряд представляет что-то до того исключительное, ненужное…

 

   Ехать за границу я не могу, потому что нет денег… Ехать без денег, да без знания языка нельзя. Ехать без паспорта нельзя. Ехать на авось я положительно не могу, потому что будет шука-мука гораздо худшая житья в Ялте, потому что это не только не принесет пользы, принесет положительный вред. Да, наконец, просто невозможно – невозможно, как воскресение из мертвых.

 

  Я сам себе враг! Я никогда не в состоянии буду видеть верно своих картин, т.е. всегда буду хуже видеть настолько, насколько выше и выше поднимается мой идеал. Ни одна черта, ни один тон, ни одна комбинация не похожи на то, что я хочу выразить; все так далеко от идеала моего! Вот пытка духа, вот кровь и борьба души с телом – с телом, ничтожным смыслом, но сильным своим скотским элементом физической силы! (Об этих страданиях можно писать, не называя себя подлым, потому что такая борьба и пытка – вещь хорошая, производящая всегда хорошее, здоровое впечатление на читающего, хотя бы эта пытка кончилась смертью. Смерти, впрочем, в этом случае нет, ибо умирает только тело – ничтожная, никому не нужная масса, когда в ней нет души). Есть тут маленькая чепуха от нежности, но это пустяки…

  Но картины, сидящие в голове, начинают рисовать мне более близкую перспективу удачи… Я могу делать гораздо лучше, чем делаю под гнетом обстоятельств, при их значительном улучшении я сразу напишу картину так как могу.

  Эта картина сразу поднимется гораздо выше, и будет носить платье совершенно не похожее на прежние. Если эта гипотеза оправдается, я буду торжествовать! Значит я угадывал себя, значит верно и точно понимал себя. Она должна оправдаться. А если нет?.. Пустяки – должна!

    23 февраля.

  Шишкина признали профессором! Слава Богу! Он хоть прикидывался, а все-таки крепко желал этого. Ну, да это ничего.

   3 марта.

  Пишу панно для великого князя: уже два почти окончил. Жду с трепетом сердечным суда над моей последней картиной.

  Фотограф Рыльский разодолжил: купил половину Ялты. Ходит и смотрит – увидит и купит. Да и какими кусками покупает – страсть! Словом так: «Вот это, что я вижу, - покупаю, а вот то, что не видно, - и то покупаю, и шабаш, без рассуждений!»

Многие говорят, и сам Рыльский, что наследство в 1 000 000 получил; а я так полагаю, он получил воспаление мозга со всеми добавлениями. Приходит в магазин Фарбштейна (лучший и очень дорогой магазин иностранных произведений) и покупает вещи не парами, не дюжинами, а целую полку сразу. Мотнет этак в воздухе пальцем на какую-нибудь часть магазина и скомандует: «Вот это заворотите ка в бумагу и ко мне». На такой полке стоят и вазы всякие и часы, и подсвечники, и кальян какой-нибудь; серебро и золото, и драгоценные камни, - все равно: заворачивают все и со шкафов, да к Рыльскому, к Рыльскому её, туда её, к черту, в шайку, в подкладку!!! Вот оно. И в Ялте не без рыцарей. Из-за границы идут целые флоты с мебелью и всяким добром: Рыльский новые дома меблирует. Фотографию сломал и строит другую, трехэтажную, каменную, с газом, с какими-то подъемными машинами, с артиллерией, кажется. Открывает заводы и мастерские, в которых будет производить то, чему ещё и имени пока нет и о чем Рыльский еще только договаривается. Да нет, брошу: нужно сто писарей для описания одной только половины предприятий Рыльского.

   Вообще Ялта в этот год разрушила все авторитеты, и Америка перед ней ничто, нуль. Вся изрыта, вся завалена камнями, лесом, известно; дома растут в неделю, да какие дома! Меньше трех этажей и дешевле пятидесяти тысяч – ни одного; гостиниц строится столько, что все жители Ялты и все приезжие пойдут только для прислуги, да и то, говорят, мало будет. Нет, не могу! Подавляет эта кипучая деятельность, страшит этот новый невиданный даже в Америке город. (Тут очень много правды, т.е. относительно Рыльского – все, а относительно построек – третья часть… не много ли хватил?)

   Кстати, врагов у меня теперь полна Ялта – уже! И евреи, и греки, и русские, и поляки, - всякой твари по три хари; есть, одначе, и друзья, до отъезда может быть.

  А занимательнее всего то, что враги-то самые заклятые - те, которым больше добра сделал. Вот оно тут и рассуждай, поди, о врожденных чувствах, чести и прочих знаках! Мне кажется, что врожденного-то в человеке только и есть – «трать», и что на основании этого чувства прирастают к человеку и другие: «урви», «не щадя облупи», «еть чужое – свое успеешь» и проч., и проч…

  Занимает меня очень работа ширм. Какой я секрет узнал относительно их композиции! Нужно только этакую дыру округлить, а в самую-то эту дыру – лупи что хочешь; так что я эскиз каждый начинаю так: дыра есть – кончено, все обстоит благополучно.

  Там в середине мазнешь голубенькой, беленькой, желтенькой, - начинай другую. Так что работа идет скоро. А лесу в картинах будет… на десятину не усадишь, да все необыкновенные: должно быть все розовые дерева, потому – все колеру одинакового. То-то будет радость! То-то веселье!

   11 марта.

 Тут мама на столе разложила фрукты глазированный заграничные!... Вот я и ем! Вытащил этакую грушу за ухо – вкусно; и запах фруктов сохранился, и кислоты нет – ничего, ладно… Ну, грушу съел, а писать все-таки не могу. Эх ты пропасть! Нечто еще грушу съесть?..

   Сидел у нас приезжий питомец, кашлял, а я ему помогал. Тоже насчет болезней разных потолковали: отчего это они так вот вольются в тебя, и шабаш, таскаешь их, как жучка, клеща лесного? Тоже насчет эскулапов речь была, и все очень умно было разжевано. Посидели, чайку попили, еще о болезнях потолковали… Да, - об одеяле говорили: он одеялом хозяйским недоволен (недоволен одеялом!), так рассуждали, как лучше: здесь ли купить, или из Петербурга свое старое выписать. Нашли, что выписать по почте дешевле. Он видите ли денег с собой два рубля сорок копеек привез, из коих и на дорогу же истратился, а потому его, а особенно меня, очень занимал вопрос: как распределить два рубля сорок копеек, чтобы их хватило до сентября? Он не теряет надежды, потому что господин Репин, его учитель, человек солидный и с весом, сказал ему, что в Крыму даже совсем денег не надо, что эти два рубля сорок копеек он берет на удовольствие и комфорт…

 Кого еще Репин посылает в Крым? Может он всем отправляющимся дает рекомендательные письма ко мне.

   В питомце еще ничего не замечаю, кроме огромного рта и таких же зубов, которым есть-то нечего. Я никогда не смеюсь над недостатками человека… В глазах у него, как будто что-то есть. Думаю, что он совсем ординарный – это во всяком случае. (О, дай боже ошибиться!). Приехал он сюда дня четыре уже. Привез письма от Репина, Васнецова и… Максимова – и не ожидал, и не благодарю… В Петербурге нет эпидемии умопомешательства на всех сплошь? Ведь Максимов… тоже сюда… того… едет. Правда ли, спрашивает он меня, что два рубля сорок копеек не слишком ли большая сумма, и даже просит уведомить, можно ли приехать с одной луковицей (буквально). Ему я отвечу, что это смотря по характеру и что я лично знаю людей, которые добрались даже до Иерусалима… с березовым поленом (в самом деле знаю таких). Шутки в сторону, хвост набок, а меня тут растерзают… Я уж лучше прямо завтра за границу.

   14 марта

  Погода выкинула необыкновенную штуку; 11 часов вечера, и… только шесть градусов тепла, когда днем было шестнадцать с половиной градусов, и даже я (!) гулял. Выкрутас необыкновенный! (А бок болит! Подлец этакий! Ведь без всякой причины).

   15 марта

  В питомце приезжем ничего не нахожу, кроме какого-то равнодушия ко всему, кроме пустяков. Вообще мне кажется, что он в нравственном отношении есть неразвившийся Макаров. Бывает у нас каждый день, и целый день до вечера, когда спать идет, сидит и молчит, разве изредка ухо закручивает; кругом – книги, альбомы и проч. добро, которое всегда интересует художника – ничуть не бывало! Солнце на горах такие тени и света бросает, что я едва удерживаюсь и чуть не кричу караул, - он… ухо покручивает – и ничего, да и то показать надо, сам никогда не заметит. Этого уж я не выношу, хотя выношу.

  Ну, если бы он обо всем так думал, т.е. ни о чем не думал, тогда ничего: хавронья и шабаш; нет, он считает необходимым замечать все мерзости своего хозяина и неудобства квартиры, и каждый день буквально передает, как его сегодня и чем накормили. Хочет выехать из Крыма вместе со мною, потому – говорит – скучно будет, никаких знакомых, никаких развлечений, квартира – мерзкая. Он, изволите видеть, хочет жить в Крыму так, как я живу, т.е. весьма комфортабельно для Ялты. Я ему конечно порассказал, как я жил в Крыму прежде, и чем пользовался, и что тому, кто живет два года и оба года постоянно болеет, можно позволить себе это.

  Да ведь, говорю, для этого надо деньги иметь, и деньги большие, а ведь у Вас сто двадцать пять рублей в кармане, а заработать Вы не можете очень многого. «Вот поеду и поеду».

  - «Куда же вы поедете?» - «В Финляндию» (?) А?! «А здоровье?» - «Там климат очень хороший и теплый, не русский, а молока, масла чухонского, да все свежее, сколько хочешь»… Вообще очень недалек, судя по всему этому. Сверх сего, не принимает ни одного совета, т.е. он глядит и слушает, а нравится ли ему, или нет, сам дьявол не разберет. Я еще не уверен, но думаю, что мне с ним придется добре похлопотать. Ну, много места ему уделил. Что бы еще не забыть? Или забыть можно…

  Здоровье эти дни идет лучше. Вчера начал работать проклятое панно. Боже мой! Я пропустил по болезни столько времени, что уверен, к сроку не успею. Два панно еще совсем не начаты, а два начатых возьмут еще день другой; следовательно, на два панно остается четырнадцать дней. Ну и черт их побери.

  25 марта

  Я переехал на другое место, на дачу Цабеля. Это сделано по приказу доктора. Он сказал, что я в прежней квартире не мог поправиться. Эта дача стоит в месяц сто рублей за одни стены и мебель!!

  Отложил окончание ширм до конца мая потому, во первых, что работать не могу, а во вторых, великий князь в Сорренто.

 Здоровье весьма плохо… Грудь очень болит: т.е. – …… слабость и проч. Я даже мнительным скоро сделаюсь. Доктор говорит, опасности нет (?), но катар очень силен. Вот тут и пойми что-нибудь! На Мадеру советовал как-то ехать!!! Вот, признаюсь не доставало! Да я теперь все места этакие, целебные, просто ненавижу заранее! Ни в одно не верю: все они, и вместе с докторами, яйца выеденного не стоят, еще хуже! Во всяком случае, за границей буду выбирать не те места, в которые докторов и больных сажают. Черт с ними совсем! На Мадеру!! А?! Да ведь это уж лучше удавиться, чем сдохнуть там от скуки…

  Я ведь очень глуп бываю, когда думаю о том, скоро ли я поправлюсь? Ведь это вопрос глупый! Ну, разве я когда-нибудь буду здоров? Глупо и только. Я уже рад - радехонек, что Роман и мама не болеют. Особенно я боюсь за Романа. Ведь у нас у всех наследственная слабость грудных органов.

  Погоды стоят все время отвратительные: дождь, туман, грязь. Только вчера и удалось выйти на часок. Но что это за штука – юг? Только что шел дождь, туман без милосердия заворачивал все, что можно, в свое поганое одеяло, и вдруг – рай земной, буквально. Цветы покрывают и землю, и деревья, и стены домов, и уж не знаю, что еще. Да какие цветы? О, боже мой! Если бы здоровье!.. Эта зелень молодых кустов и деревьев, эти строгие мантии кипарисов и лавров – очаровательны.

Питомец с восьмого апреля будет жить с нами. Так же молчит, и если раскроет рот, непременно о своей квартире и хозяйке. Скучно!

   3 апреля

   Скучаю… Словом – то же. Здоровье лучше, но еще не работаю, а только думаю, думаю, обдумываю, передумываю и проч. (думаю, конечно, не о работе).

   Как скучны, как однообразны дни! Хотя они совсем разнообразны, но не для меня. Для меня существует только однообразие: сегодня доктор, завтра без доктора, на третий без доктора, и т.д.

  Погода сегодня самая замысловатая, т.е., собственно не погода, а день замысловатый. Было утром (у меня оно продолжается до часу оченно прекрасно, и даже я своей персоной пошел в Ялту (около версты), в магазею. Вернулся в сильнейший южный ветер (этот ветер очень хорош здесь). Чайку попили, поговорили – глядь, на горах пожарище лесное, величины необъятной; и Ялту, и нас, и горы стало покрывать дымом, а солнце преобразило свой свет в красно-желтый. Дым поднимался громадными тучами с места пожарища и застилал даже небо и солнце. Вероятно, горит сразу на двух, нет, гораздо больше, трехстах десятинах. Наставать начал вечер. Вдруг через горы подул такой страшный северный ураган, что захлопали двери, зазвенели стекла и поклонились кипарисы и тополи до земли. Пожар разом вырос и высоко кидает пламя, а Ялта отстоит верст на двадцать…

Вот уже третий лесной пожар в горах около Ялты, который я вижу в одну весну. А еще сколько погорит летом! Ведь лес в России пропал совсем! Ведь мы – азиаты; что нам лес! Сгорел – сгорел: какому черту он нужен, какая от него прибыль? Подлецы!

   Ну-с, кого еще обругать?

  8 апреля

  … ширмы теперь для меня нужнее, чем для вел. Князя! Если я не кончу ширм я не выеду из Ялты – не на что. Если я брошу все, о мне самому придется бросаться куда-нибудь. Это судьба, обойти которую нужно стараться, но нельзя без больших жертв. У меня в Ялте долг 1373 руб. Для того чтобы прожить до конца мая нужно 415 руб.

   Если я брошу ширмы, то не буду в состоянии выехать из Ялты, а если я не выеду в конце мая или первых числах июня я здесь умру.

   29 мая

   У меня теперь в голове так странно, так скверно, как и на душе.

  Все кто только знает меня, все думают, что я живу здесь потому только, что мне тут нравится, да и шабаш; никому и в голову не приходит, что я не могу, не могу до сих пор вырваться отсюда.

  Кроме мерзостей, бед и болезней на меня в Крыму не упало ни одного светлого луча! Разве только иногда забываешься перед натурой, только её грандиозность и красота доставляли мне действительно счастливые минуты.

  Завтра нужно съезжать с квартиры Цабеля, а другой квартиры, хоть разорвись, нет.          Я, больной до крайности, изъездил все дачи, и дешевле 800 руб. в пяти месяцев нет. Боже ты мой! Да что же мне делать?! Откуда же наконец я стану доставать деньги больной?! Положительно до настоящей минуты я ни одной квартиры, ни одной дачи не знаю, и что будет – не понимаю… Я просто скоро, кажется, с ума сверну: жутко больно, да и давно уж очень это терпеть приходится, и голову с собой вместе ломать.

  Худо мне, и не знаю, выдержит ли моя нравственная сторона этот новый чудовищный искус. Думаю, что будет худо, ибо я буквально тоскую по России и не верю Крыму, сомневаюсь, наконец, в докторе, хотя, очевидно, он помогает; но я уже требую большего, чем прежде, что здоровье мое все, кажется, хуже и хуже с каждым годом…

  Похудел я жестоко, зато глаза постоянно так чисты и блестящи, как у меня у здорового никогда не бывало.

  Здоровье, - не знаю кого и что благодарить, - уже не плохо, а моя жизнь в опасности, если я не отделаюсь от всего меня грызущего и сосущего, и если я не уеду за границу. Я жду Боткина, который. Кажется, с императрицей. Он решит мою участь окончательно. В долгу кругом, неприятности постоянные. Жизнь дорога до невообразимого: двести пятьдесят рублей я должен приготовить в месяц. Не работаю я уже шесть месяцев. Да что тут писать? Все можно сказать одним словом: денег нет и неоткуда взять, и нет никакого вида, чтобы ехать за границу, если бы даже и упал с неба мешок золота. Мне нужно, по крайней мере, четыре тысячи рублей одновременно, чтобы уплатить все долги и оставить себе на прожиток в Ялте и на отправку осенью семьи домой…

   Если у меня не будет денег и вида, у меня зимой разовьется чахотка в самой сильной степени, ибо для этого все готово.

  (Думаю, что судьба не убьет меня ранее, чем я достигну цели. Может она сделает наоборот. Ну что ж делать. – Рано родился). Я думаю, что помоги мне человек, имеющий возможность помочь, я наверное выздоровлю. О, боже!

   Погоды у нас стоят мерзейшие, я даже воздухом пользуюсь редко…

 

   ***

  На этом дневник обрывается. Было, правда, еще несколько слипшихся от влаги листов, на которых чернила совсем поблекли и мне ничего не удалось разобрать.

  Федор Васильев умер 24 сентября 1873 года в Ялте, так и не уехав лечиться за границу, и не дождавшись ни от кого помощи. Вечная память ему и слава великому труженику и художнику, так рано ушедшему из жизни.

 

  Когда пишешь о Васильеве, невольно думаешь о том, что сделал ты сам в его годы. Наверное, этим и полезно еще одно упоминание об этом «гениальном мальчике», как называл его Крамской. Когда кажется, что уже все известно из того, что он оставил, не можешь удержать искреннее удивление и восхищение встречая еще одну, новую его работу. Сколько их хранится в разных музеях и частных собраниях. Лишь только немой вопрос, когда и как он мог это сделать, успеть, больной, в свои 23 года? И при жизни он не знал счет всему сделанному и судьбу многих своих работ. Не изданы и пылятся в запасниках Русского музея и Третьяковки его рисунки, альбомы… Когда они увидят свет?!

  Лето 1996 года я провел в Симеизе. Жил в одном из санаториев, оправдывая свое пребывание в нем тем, что делал какую-то оформительскую работу. Там оказалась небольшая библиотека, где и привлек мое внимание увесистый том переписки Крамского с разными художниками, в том числе и с Васильевым. Издана книга была еще в 30-е годы и не рассчитана на широкий круг читателей. Письма выглядели пространно, в духе того времени, но содержали интересные детали и подробности из жизни рано умершего художника. Они были искренними и производили впечатление, будто Васильев разговаривал сам с собой, записывая то, о чем думал, и что привлекало его внимание независимо от адресата. Тогда и возникла у меня идея этой книги. Понимая, что обычный читатель вряд ли будет исследовать переписку Васильева, чтобы извлечь из неё какие-то интересные подробности я решил сделать это сам и стал выписывать, ничего не изменяя, наиболее яркие описания, размышления художника, его впечатления от курортного города, располагая их в том же порядке, как они были датированы в письмах. Все это повествование выстраивалось в своеобразный дневник, так что, и придумывать ничего не пришлось, лишь разыграть неприхотливый сюжет с находкой «дневника», который опирался на мои реальные впечатления от пребывания в Ялте летом 1995 года. И описание набережной, и одинокая женщина на скамейке под старым зонтом с бродячей собакой, и мрачный двор, и гора всякого хлама, и… сундук, и старая книга по архитектуре, на страницах которой румынские солдаты «расписывали» пульку, играя в преферанс, все это настоящее, вот только дневника на дне сундука, к сожалению, не было. Оставалось… его придумать.

  Хотя, «дневник» может быть и был… В одном из писем Васильеву, восхищаясь его картиной «Мокрый луг», Крамской писал: «Эта картина рассказала мне больше вашего дневника…»

   Вел Васильев дневник или нет?.. Остается лишь предполагать…

 Таким образом, родилась эта фальсификация. Пример не новый в литературе. Но «обман» был оправдан и направлен во благо – заинтересовать читателя, создать интригу и донести до него наиболее яркие отрывки из писем гениального художника, таким образом, еще раз напомнить о нем, раскрыть его внутренний мир, а попутно отразить подробности его пребывания в Ялте и жизнь этого курортного города в то время. Не знаю, насколько мне это удалось. Но если вы читаете эти строчки, значит, познакомились с содержанием книги, и труд этот был не напрасен.

  Правда, за другими делами, работа эта была отложена и рукопись, (ведь компьютеров тогда не было и все пришлось переписывать), пролежала у меня около двадцати лет. За это время многое изменилось не только в стране, но и в моей жизни, а я все не мог вплотную заняться реализацией этого плана. Пару раз пытался набирать на компьютере и опять откладывал… Наконец, понял, что должен это обязательно сделать, отложив все дела. Так что книга эта создавалась не для заработка или тщеславия, а для вас и… Федора Александровича Васильева. Это тот скромный труд, который я могу положить к подножию его памятника, с глубоким уважением и восхищением перед талантом художника.

  «Мир его праху, и да будет память его светла, как он того заслуживает. – Писал Крамской И.Е.Репину 8 октября 1873 года. – Милый мальчик, хороший, мы не вполне узнали, что он носил в себе, и некоторые хорошие песни он унес с собой – вероятно».

   И в письме от 27 ноября 1873 года: «Приехала мать Васильева, привезены вещи, сколько он работал – страх! Какие рисунки, сепии, акварели, какие альбомы и что за мотивы!.. Уж очень он мне нравился. Хотя, я не был слеп к его недостаткам».

   И 3 августа: «Дней пять назад я получил от него письмо и не узнал почерка…

  Он, мой голубчик, уже не будет больше писать. Он хотя еще не умер, но умирает.

 А сегодня получено от матери к Шишкиным, где она сообщает, что нет надежды, и доктор сказал, что едва он протянет до сентября… Я полагаю, что русская школа теряет в нем гениального мальчика. Разумеется, я к нему чувствую особого рода слабость и это заставляет относиться к моим ему похвалам с особой осторожностью, но все ж таки у него было нечто чего не было и нет ни у одного из наших пейзажистов».

  Накануне, 1 августа 1873года, Крамской писал Васильеву: «Господь да хранит Вас, берегитесь, Вы еще нужны России».

 

 Удивляешься сколько юмора, иронии в письмах Васильева, дни которого уже были сочтены. Даже подписи под ними часто озорные, шутливые: «Отставной член «Общества вольных шалопаев», «Федька Васильев из Капернаума», «Барон Брамбеус», «По гроб Ваша кисейная девушка», «Ваш по гроб жизни своея…», и просто «Порядочный человек», или «Ваш упорно печальный… Ф.Васильев». Но чаще в этих коротких строчках светилось искреннее и теплое отношение к Крамскому: «Друг Ваш», «Ваш друг навсегда», «Ваш Федька Васильев», «Весь Ваш с сюртуком», «Крепко, крепко Вас любящий…Будьте здоровы, дорогой мой. Дай Вам боже!»

  Но в последних письмах исчезают и юмор, и озорство, подписи становятся короче и сдержанней, как предчувствие конца: «Весь Ваш…», «Ваш…», «Ваш…», «Ваш…», «Васильев».

 

   ***

  Прежде чем закончить эту книгу, хотелось бы еще раз вернуться к подписи Васильева на его картине «Мокрый луг», а точнее изображению сломанного якоря, которое многие объясняют начальными буквами его имени и фамилии – Ф.В., хотя, при всем желании там можно предполагать лишь старую букву «Фита» и то лишь её половину. Но, признаться, и это не столь убедительно.

  Так что же скрывается за этим рисунком и не имеет ли он какой-либо иной смысл?

 Попробуем сначала объяснить его подписи… в письмах Крамскому. И начнем по порядку.

 Ну, «Общество вольных шалопаев» (по аналогии с «вольными каменщиками») - это, скорее всего, шуточное название «Общества поощрения художеств».

 Капернаум – древний город в Израиле на берегу Галилейского моря, где в синагоге проповедовал Христос и совершил много чудес, в том числе «исцеление расслабленного», прикованного к постели параличом, который после слов Христа: «Дерзай, чадо. Прощаются тебе все грехи», встал и пошел вместе со своей постелью. Этот эпизод мог привлечь внимание Васильева, страдающего тяжелой болезнью. Капернаум упоминается в Новом Завете, как родной город апостолов Петра, Андрея, Иоанна и Иакова. Город представлял собой тогда рыбачий поселок. Можно предположить, что Васильев так в шутку называл Ялту. Или в выборе этого образа на него повлиял один из «этюдов» Бальзака «Кошелек». Писатель обозначает так место, где в беспорядке сложено много разных вещей, что похоже на описание комнаты Васильева.

  Сложнее с «кисейной девушкой» (барышней). Выражение это впервые появилось в повести Н.Г.Помяловского «Мещанское счастье» (1861г.). Оно относилось к провинциальной дворянской девушке и не имело в то время того смысла, который видится нам теперь. В.Даль в своем словаре пишет, что «кисейница» - это щеголиха, которая ходит в кисее. Васильев мог иметь в виду лишь свою одежду, иронизируя по этому поводу.

  Бароном Брамбеус - это псевдоним писателя О.И.Сенковского. Его «Фантастические путешествия барона Брамбеуса» были очень популярны в 1830-е годы. Это веселое повествование о похождениях неунывающего барона, чем-то похожего на барона Мюнхгаузена, которые чередуются серьезной научной полемикой с теориями египтолога Ф.Шампольона, палеонтолога Ж.Кювье и т.д. Видимо, у Васильева были основания так в шутку себя называть. Истоки этого имени уходят в лубочную повесть XVIII века «История о храбром рыцаре Францыле Венецияне…», строчки из которой использовал О.И.Сенковский, как эпиграф к своей книге: «В некотором царстве, в некотором государстве жил-был шпанский король Барон Брамбеус…»

  А мог ли Васильев не в шутку, а всерьез называть себя бароном? Оказывается, мог… Да, и титул графа был ему впору, если бы не традиции того времени…

 Наверное, не только у меня возникали сомнения по поводу происхождения Васильева. Отец его почтовый служащий, до этого работавший помощником учителя в сиротской школе, пил и умер в 41 год. Как пишут в биографии художника, Васильев родился вне брака, как и его старшая сестра, когда он еще не был женат на его матери. И это невольно вызывает «смутные сомнения» в том, кто на самом деле был его отец.

  Известно, что большую поддержку Ф.Васильеву оказывал П.С.Строганов (1823-1911) меценат и коллекционер. Несколько лет он провел за границей, где приобретал картины итальянских художников. Свое собрание живописи Павел Сергеевич разместил в построенном им в 1857 году по проекту архитектора Монигетти дворце в Петербурге, который сохранился до наших дней.

  В 1851 году, через год после рождения Ф.Васильева, П.С.Строганов женится на Анне Дмитриевне Бутурлиной. Но детей у них не было. Может быть, поэтому он проявлял такое «отеческое» внимание к Васильеву. Или причины были гораздо глубже и скрыты от нас.

  Павел Сергеевич учредил премию своего имени за лучшее изображение национального пейзажа, которую, кстати, получил И.Шишкин за картину «Сосновый бор» и Ф.Васильев за «Мокрый луг». Написана она была под впечатлением от поездки в имение П.С.Строганова в Харьковской губернии.

 Георгий Кириленко в своей статье о пребывании Ф.Васильева в Ялте (в книге «Крымские каникулы») подтверждает мои сомнения: «Мальчик появился на свет в 1850 г. в Гатчине близ Петербурга. Он родился до брака его красавицы-матери со скромным чиновником Петербургского почтамта Александром Васильевым. Настоящим же отцом ребёнка (по некоторым данным, да и по свидетельству известного художника И. Крамского) был аристократ, граф П.С. Строганов, широко образованный человек, художественный деятель и меценат. Павел Сергеевич питал тёплые чувства к матери своего побочного сына, но, по неписаным законам большого света, ввиду своего высокого положения, не мог жениться на женщине из низов. В этом была главная трагедия всей жизни мальчика и его матери: официально Фёдор значился мещанином, а не дворянином, и навеки был прикован к бедной семье своего названого отца».

  Правда, в биографии П.С.Строганова сказано, что в 1847 – 1862 годах он был за границей. Не ясно, приезжал ли он за эти годы в Россию и мог ли быть отцом Ф.Васильева. Документов, связанных с его рождением, не сохранилось.

  Можно предположить, что и старшая сестра Ф.Васильева, которая родилась в 1847 году, в будущем жена И.Шишкина, была дочерью П.С.Строганова. Умерла она в апреле 1874 года, через несколько месяцев после смерти Ф.Васильева, так же от чахотки, а вслед за ней вскоре ушел и её сын.

  Георгий Кириленко пишет: «Зимой 1871 г. с Васильевым произошло несчастье, которое изменило всю его последующую жизнь: он простудился на катке и вскоре заболел чахоткой. Правда, Илья Репин вспоминал потом, что Васильев покашливал ещё и годом раньше. Да и названый отец Фёдора умер от чахотки ещё пять лет назад».

  Туберкулез был тогда неизлечим, что и стало причиной ранней смерти художника. Он писал, что болезнь эта в их семье наследственная.

  Историки XVIII века производили род Строгановых от татарского мурзы Золотой орды, который был близким родственником татарского хана и по иным утверждениям – его сын, который в XIV веке был послан на службу к Великому князю Дмитрию Донскому в Москву, где принял христианство и получил имя Спиридон. Его правнук Федор Лукич, (в память о котором Васильев мог получить свое имя), принявший в преклонные годы иночество под именем Феодосий, переселился с детьми из Новгорода в Сольвычегодск, где его сын Аника завел солеварный промысел.

  В 1722 году Петр I пожаловал трем братьям Строгановым баронский титул, а в 1826 году Строгановы были возведены в графское достоинство. Многие из них известны своим интересом к искусству, литературе, истории, археологии.

 Справа от парадной лестницы дворца П.С.Строганова в Петербурге находится мраморная скульптура лисы или волка, а скорее всего горностая, как на гербе Строгановых, с фигурным картушем, на котором в переплетении линий угадываются две зеркально отраженные буквы «S», а между ними менее заметная буква «П». Такие же буквы «С», но русского алфавита изображены над входом. Не вызывает сомнений, что это вензель Павла Сергеевича Строганова. Заостренные концы букв образуют форму напоминающую якорь обвитый веревкой. Не это ли послужило поводом для загадочного значка на картине Васильева. Ведь, если присмотреться, основание якоря на его рисунке отделено от остальной части и похоже на букву «С» с такими же заостренными краями. Далее следует прямая черта, которую можно понимать, как тире или линию жизни и… отломанная часть «якоря», напоминающая египетский крест Анх. Это один из наиболее значимых символов древнего Египта известный, как «ключ жизни». Его клали в гробницу фараонов, чтобы после смерти их души могли продолжить жизнь в другом мире. Знак этот символизировал бессмертие и вечную молодость.

  Мог ли Васильев использовать эту символику, подписывая свою картину на конкурс? Не знаю, мог ли Васильев, но… Барон Брамбеус, который полемизировал с Ф.Шампольоном и был хорошо знаком с символами древнего Египта, наверное, мог.

  Вернемся к знаменитой книге О.И.Сенковского:

  «Я долго путешествовал по Египту.

  - Барон?.. – сказал он.

  - Что такое?.. – сказал я.

  - Как же вы переводили эти иероглифы?

 - Я переводил их по Шампольону: всякий иероглиф есть или буква, или метафорическая фигура, или буква и фигура, или ни фигура, ни буква, а простое украшение почерка…»

Можно не соглашаться с этим объяснением. Это только предположение. Могут быть и другие версии. Ответ на этот вопрос знал лишь Федор Васильев. Но он не оставил об этом ни каких сведений.

  Думаю, что тайна «сломанного якоря» ушла с ним навсегда…

 

Ю.Белов.

Симеиз, Ялта, Судак.

1996 – 2014г.г. 

Комментариев: 4

Ср

30

июл

2014

Белов Ю.Е. Алческие в Крыму

  Алчевские в Крыму

 

  1. БАРХАТНЫЙ СЕЗОН НА «РУССКОЙ РИВЬЕРЕ» Газета «Огни», 28 февраля 1996 г.
 
  Христя долго лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к стуку колёс. В памяти проплывали картины милой ей Малороссии. Весь вечер она не отрывалась от окна, любуясь дорогими пейзажами, и провожая последние огни... Исчезали вдали хатки и ветхие колокольни, рощицы и овраги с остатками последнего снега. Казалось, она расставалась с чем-то дорогим и близким, а впереди ожидало новое и неизвестное...
 Через плотные занавески робко пробивались в купе первые лучи. Далеко над горизонтом прямо из воды поднималось солнце. Серая, унылая гладь тянулась с обеих сторон вагона. Поезд как бы парил, летел над ней. Так бывает только во сне. Но видение скоро кончилось, и за окном замелькали редкие постройки, а где-то далеко, в розовеющем тумане виднелись горы. Проехали Сиваш – «гнилое море», впереди был Крым.
  Перрон Симферопольского вокзала ослепил яркостью красок, разноголосым шумом, теплым весенним солнцем. Курьерский поезд стоял на первом пути, пыхтя и выпуская последние клубы пара. Торговки, носиль¬щики, смуглые татарские лица мелькали в пёстрой толпе.
  Казалось, люди всех континентов съехались на этот праздник красок - греки, болгары, армяне, турки в пурпурных фесках... Слышалась и знакомая украинская речь. Не зря город получил своё название ещё в Екатерининские времена. Ведь «симферо» - это собираю, а «полис» - город. То есть соединивший разные национальности. Старое название Ак-Мечеть (белая мечеть), которое дали ему татары, давно забыто.
  Без особого труда Алчевские нашли комиссионера почтового сообщения «вручили ему багажную квитанцию. Их вещи доставили прямо к почтовой карете, запряженной парой лошадей. Это был наиболее удобный транспорт. Правда, до Ялты можно было ехать и мальпостом, но в тесноте и долго, целых 12 часов. Предлагали свои услуги и частные извозчики, соблазнительно выглядели экипажи, запряжённые «тройкой вороных». Но роскошь эта была обманчива, лошади их в пути не менялись, и пришлось бы ночевать в Алуште, растягивая поездку на целых два дня. И просили они с человека гораздо дороже - 25 рублей, а в почтовом фаэтоне всего 16, и лошадей до Ялты меняли шесть раз. Вся дорога заняла бы 8-9 часов, а лишний двугривенный ямщику мог заметно ускорить движение.
  В Симферополе задерживаться не стали. Алексей Кириллович бывал здесь уже не раз, да и деловых отноше¬ний заводить было не с кем. Из крупных предприятий только кон-сервная и «конфектная» фабрики Эйнем и Абрикосова.
  Город быстро остался позади, и экипаж выехал на «хорошо шоссированную» дорогу. По обеим сторонам открывались живописные виды. До Ялты было 90 вёрст, и ничего не оставалось, как любоваться пейзажем.
 Слева раскинулась долина реки Салгир, справа виднелись развалины крепости и фонтанов. Проехали слободу Петровское, где находилась фабрика Абрикосова. Дорога шла мимо фруктовых садов и богатых имений. На седьмой версте показалось старое татарское кладбище, а за ним, на другом берегу реки, большой двухэтажный дом Кеслера. Имение его славилось рациональным хозяйством и приготовлением сыра не хуже швейцарского. За долиной реки пошла степь, напоминающая просторы Малороссии. Против имения графини Монжене виднелась церковь, построенная в 1891 году на средства крестьянина Петрова. Через две версты, посреди деревни, стояли развалины старого здания, в котором был когда-то монетный двор. За имением князя Долгорукого, где раньше находился конный завод татарских дворян Крымчатовых, дорога стала более живописной. Она шла среди огромных деревьев, и прямо к шоссе спускались крутые обрывы, поросшие лесом. Приближались к самой высокой точке перевала - 2492 фута над уровнем моря. Здесь, в полуверсте от дороги, стоял обелиск в память путешествия по Крыму Александра I в 1824 году. Осмотрев памятник и перекусив в кофейне, где оказался самовар, путники поехали дальше. Начиналась самая интересная часть пути. Дорога спускалась вниз. Слева показалась гора Демерджи, или, как её ещё называли, Екатерин-гора, из-за выступа, напоминающего гордый профиль императрицы. Уже виднелись первые домики Алушты, а за ними что-то синее и бесконечное сливалось с таким же глубоким и бездонным небом.
  Христя первая увидела эту манящую синеву, и губы её невольно прошептали: «Море...».
«Так вот оно, море!..» - вспомнились слова поэта, рано умершего на этой благословенной земле.
  В Ялте были к вечеру, остановились в гостинице «Россия». Выбрали номер на первом этаже с балконом и видом на море.
 
                                                                          ***
  Из окон доносился приглушённый шум улицы. Улица вела к морю. Как и сто лет назад, спешили куда-то люди. Палящее южное солнце не проникало за толстые стены, и здесь, в старом здании городской библиотеки имени Чехова, стояла такая непривычная для Ялты прохлада.
  На полках, в застеклённых шкафах зала редких книг хранились увесистые тома и древние фолианты. В них я надеялся разыскать сведения об Алексее Кирилловиче Алчевском. Но повезло ему меньше, чем жене и детям.
 Советские энциклопедии про него забыли, но удивительно, что и ни в одном дореволюционном исследовании о видных людях России нет о нём сведений. Молчит «Русский биографический словарь» 1900 года и многотомное издание 1904 года «Промышленность и техника». В пятом томе «Горное дело и металлургия», где, казалось, он должен занимать достойное место, о нём ни слова. И только «Новый энциклопедический словарь» 1916 года, подробно рассказывая ещё при жизни о деятельности Х.Д.Алчевской, скромно уточняет – «жена харьковского негоцианта».

Купец - другого определения не нашли для него современники.

Так же мало известно и о пребывании Алчевского в Крыму. А если быть более точным, неизвестно ничего. Скажу больше, его даже не было в том поезде, который «пыхтя, подходил к зданию Симферопольского вокзала». Христина Даниловна приехала с дочерью и гувернанткой-француженкой. Правда, узнал я об этом гораздо позже, после нескольких месяцев кропотливых поисков, и не стал ничего менять. Всё, о чем я пытался писать, лишь «заметки по поводу...», желание представить то далёкое время, вдохнуть неповторимый, напоённый ароматами крымский воздух ранней весны 1900 года. Как раковина обволакивает жемчужину, так и я по камешку строил этот «невидимый замок», пытаясь создать окружение, среду, атмосферу, в которой находились Алчевские, надеясь, что это поможет больше узнать о них, об этой поездке в Крым.

Не знаю, будет ли это интересно, но, если опустить все вольные фантазии и предположения, рассказ займёт несколько страниц. Меня увлекал сам поиск, а каждая новая находка приносила радость и казалась важной и значительной.

Говорят, что если интересно автору, то и читателя не оставит равнодушным. На это и остаётся надеяться.

                                                                           ***

   Гостиница «Россия» была лучшая в Ялте и насчитывала 150 номеров, Алчевские жили в № 25, это известно достаточно точно. Но в Ялту они могли приехать и другой дорогой - поездом до Севастополя и морем до Ялты. Скорее всего, так и было.

  Фамилии Алчевских, конечно, нет на мемориальной плите у входа в старое здание. Задолго до них в 1876 г. в № 68 останавливался Н.А.Некрасов. Бывали здесь Бунин и Маяковский. Глядя из окна на входящие в порт корабли, поэт написал «Товарищу Нетте - пароходу и человеку». Но это уже совсем другая история.

  Многое пережила «Россия». Открылась гостиница 19 декабря 1875 года. Она отличалась внутренней роскошью, отделкой и разными удобства¬ми. Светлые, высокие меблированные номера, обстановка по образцу западноевропейских отелей, изящная мебель, множество балконов, два больших зала с роялем для концертов, ресторан, зимний сад с фонтаном. Имелись электрические звонки, газовое освещение. Правда, электричество появилось уже позже - в 1902 году.

 После революции здесь разместился санаторий «Большевик». (Чем не угодила «Россия»?). В начале войны - госпиталь, а с 1960 года - гостиница «Таврида», потом общежитие для иностранцев.

  Старое здание давно пришло в упадок и стоит уже несколько лет пустое. Говорят, его продали англичанам или канадцам, и после реконструкции от «России» останется прежним только фасад. Давно нет старинной мебели, ничего не сохранилось от прежнего великолепия. Жалкое зрелище представляет «зимний сад», ободранные стены, разобранный паркет...*

 

 *Наверное, моя информация устарела. И надеюсь, что сегодня гостиница выглядит лучше, чем во время моего посещения. Но за эти годы я больше не бывал в Ялте, поэтому ничего не могу об этом сказать. Единственное в чём я совершенно уверен, что если она и преобразилась, то на памятной плите у входа всё же нет упоминаний об Алчевских и тех событиях, о которых мне предстоит рассказать. (Ю.Белов, 2007 г.).

 

  Я бродил по пустым и тёмным коридорам, пытаясь найти комнату, где останавливались Алчевские. Помещение было давно перепланировано, и номера уже не раз менялись. Интуиция привела меня к одной из дверей. Она была закрыта и не поддавалась моим усилиям. Под ногами скрипел какой-то мусор, и в темноте не разобрать было надпись на двери. Но почему-то я был уверен, что именно здесь когда-то находился № 25.

  Ялта и тогда была похожа на то, что мы привыкли видеть сегодня. Она всегда являлась центром притяжения курортной публики. Так же гуляли по набережной пары, так же плескалось море...

  В популярном до революции пу¬теводителе Григория Москвича говорилось: «Для многих не секрет, что с точки зрения курортных достоинств, многие местности Южного Берега не только не уступают Ялте, но во многом превосходят её. Но все же она обладает и ещё, вероятно, долго будет обладать особой притягательной силой, тайна которой заключается в том, что едут в Ялту далеко не всегда с целью лечиться в узком значении слова. Огромный процент наезжающей сюда публики ищет исцеления не столько от тяжких недугов и болезней, сколько видит в Ялте просто привлекательное место, где можно отдохнуть, рассеяться, развлечься, пофлиртовать...».

  Ялта занимала в этом отношении среди крымских курортов первое место, и за ней прочно установилась репутация «русской Ниццы». Правда, поэт Надсон, который приехал сюда в 1886 году, писал: «После Ниццы Ялта кажется довольно невзрачной». Да и Чехов говорил: «Не понимаю, зачем это здоровые люди в Ялту ездят? Что там хорошего?».

  Для меня долго было загадкой, по¬чему Алчевские приехали в Крым весной, как казалось, не в самое удобное время, пока я не прочёл у Куприна в рассказе «Винная бочка»: «Этот год ялтинский сезон был особенно многолюден и роскошен...».

   Куприн объясняет, о каком сезоне идёт речь: «Надо сказать, что в Ялте существует не один сезон, а целых три: ситцевый, шёлковый и бархатный. Ситцевый - самый продолжительный, самый интересный и самый тихий. Делают его обыкновенно приезжие студенты и курсистки, средней руки чиновники и, главным образом, больные...    Само собой разумеется, что шёлковый сезон нарядный и богатый. Публику этого сезона составляют: купечество выше, чем среднего разбора, провинциальное дворянство, чиновники покрупнее и так далее. Тут уже жизнь разматывается пошире... Номера в гостиницах почти все заняты, и цены на всё нужное и ненужное возрастают вдвое или втрое". Кажется, ничего не изменилось за сто лет. Но Алчевские приехали в Ялту 2 апреля, значит, они выбрали для отдыха самое неудачное время?

А Куприн продолжает: «Но бархатный сезон! Это золотые дни для Ялты, да, пожалуй, и для всего Крымского побережья. Он продолжается не более месяца и обыкновенно совпадает с последней неделей великого по¬ста, с пасхой и Фоминой неделей». (А не осенью, как мы привыкли думать). Но читаем дальше: «Одни приезжают для того, чтобы избавиться от печальной необходимости делать визиты; другие - в качестве молодожёнов, совершающих свадебную поездку, а третьи - их большинство - потому что это модно, что в это время собирается в Ялте всё знатное и богатое, что можно блеснуть туалетами и красотой, завязать выгодные знакомства. Природы, конечно, никто не замечает. А надо сказать, что именно в это раннее - весеннее время Крым весь в белорозовой рамке цветущих яблонь, миндаля, груш, персиков и абрикос, еще не пыльный, не зловонный, освеженный волшебным морским воздухом – поистине прекрасен».

  Конечно, Алчевские могли приехать именно тогда, весной, в первых числах апреля, ведь начинался бархатный сезон на «Русской Ривьере».

 Сезон 1900 года был и впрямь замечательный. Ожидался приезд Московского художественного театра. Это было большое событие для Ялты. Сестра А.П.Чехова Мария Павловна писала: «В начале апреля 1900 г. я выехала на пасхальные каникулы домой в Ялту... Гастроли театра должны были начаться лишь на пасхальной неделе, сначала в Севастополе, а потом в Ялте. На страстной неделе в те времена всякие зрелищные предприятия не работали, все театры были закрыты...».

  С 10 по 13 апреля театр показал в Севастополе все четыре пьесы, и в пятницу 14 апреля прибыл в Ялту. К этому времени в Ялте собрались писатели - М.Горький, И.А.Бунин, А.И.Куприн. Это был первый приезд Куприна в Крым, позже он пи¬сал: «Художественный театр приезжал в Ялту, кажется, с исключительной целью показать больному тогда Антону Павловичу постановку его пьесы. Дом писателя был полон гостей. Чехов любил такое оживление. Это было лучшее время из всей его ялтинской жизни. Он был жизнерадостен, весел, остроумен и совсем забыл о той болезни, которая заставила его жить в Крыму». Ещё недавно - 8 января 1900 года он писал А.С.Суворину:

«Доктора не выпускают меня из Ялты. А этот милый город надоел мне до тошноты, как постылая жена. Oн излечит меня от туберкулёза, зато состарит лет на десять».

  И 19 января В.М.Соболевскому: «Живём тут, точно сидим в Стрельне, и все эти вечнозелёные растения, кажется, сделаны из жести, и никакой от них радости». Он не раз повторял: «Тут бывает сезон, а жизни нет».

   И вдруг всё изменилось...

  Я не зря уделяю столько внимания настроению Антона Павловича, пытаясь создать обстановку, в которую окунулись Алчевские, приехав в Ялту, Христина Даниловна пишет письмо Чехову. Она выражает своё восхищение его талантом и посылает ему два тома своей книги «Что читать народу?».

  В письме она сообщает:

 «Теперь мы работаем над 3 томом «Что читать народу?», и нам удалось прочитать в нашей мало подготовленной аудитории ваш рассказ «Бабы» и «Мужики»... Вы, быть может, не знаете, Антон Павлович, как именно воспринимаются Ваши произведения читателем из народа, насколько они доступны ему. Если вопрос этот интересует Вас, не угодно ли Вам прочитать когда-нибудь в свободную минуту прилагаемую рукопись. Она может оставаться у Вас 2-3 недели, а затем я попрошу Вас возвратить её мне, так как у меня нет дубликата.

  Адрес мой: гостиница "Россия", № 25

  Глубоко Вас уважающая, X. Алчевская».

 В письме Алчевской и её просьбе не было ничего необычного. Куприн вспоминал: «Самые разнообразные люди приезжали к Чехову: ученые, литераторы, земские деятели, докто¬ра, военные, художники, поклонни¬ки и поклонницы, профессора, светские люди, сенаторы, священники, актеры - и Бог знает, кто ещё. Часто обращались к нему за советом, за протекцией, ещё чаще с просьбой о просмотре рукописи...".

  Как же отнесся Чехов к работе Алчевской? Забегая вперед, скажу, что эти рецензии на рассказы «Бабы» и «Мужики» вышли в том же 1900 году в 5-6 номере «Русской шкоды». Сам же Чехов назвал их «искренними, правдивыми, что встречается не часто».

  Известно, что за несколько лет до этого Лев Толстой положительно отозвался о работе Алчевской, называя себя «самым рьяным пропагандистом» её книги «Что читать народу?». Воскресная школа в Харькове, которую возглавляла Алчевская, за эту работу получила высшие награды на международной выставке в Париже, на выставках в Бельгии, в Антверпене. Своим трудом она всего лишь пыталась доказать, что простому народу не нужна какая-то особенная, «лубочная» литература, что он способен понять художественное произведение. Была проделана огромная работа. Подготовка первого тома длилась 14 лет, второго и третьего по 5 лет. Каждое произведение читали вслух ученикам воскресной школы в Харькове или крестьянам села Алексеевки, и вели наблюдения, как воспринимали простые слушатели содержание книги, какие они делали замечания. Многие издания были признаны непригодными для народного и детского чтения. Такая работа была под силу лишь большому коллективу преподавателей. В первом томе был дан критический обзор на 1007 книг, во втором на 1477, в третьем - 1674, Но не все с пониманием относились к этой деятельности Алчевской. Она вспоминала, как на Всемирной выставке в Париже в 1889 году к стенду, где была выставлена их книга, подошёл небрежно, но изящно одетый молодой человек и, перелистав страницы, спросил: «Почём вы знаете, что читать народу?».

  «Мы вовсе не знаем этого, - ответила Христина Даниловна, - мы только ставим себе и другим этот интересный вопрос, сознавая свое полное бессилиe разрешить его».

  В Америке, на выставке в Чикаго книга получила большую золотую медаль. Именно тогда Алчевскую выбрали вице-президентом Международной лиги просвещения. Кроме этого, она была почётным членом многих просветительских обществ, была награждена медалями Московского и Петербургского комитетов грамотности. Алчевская вправе была рассчитывать на благосклонное отношение к своей работе известного писателя.

  3 апреля 1900 года Чехов пришёл в № 25 гостиницы «Россия», где остановились Алчевские. В память об этой встрече Антон Павлович подарил юной Христе свою фотографию с надписью: «Юг. Ялта. Христине Алексеевне Алчевской от Антона Чехова».

Снимок этот воспроизводится в одном из томов «Литературного наследства». А книги, переданные Чехову (одна с надписью: «Глубокоуважаемому А.П.Чехову»), были отправлены в Чеховскую библиотеку в Таганрог.

  На другой день, 4 апреля, Христина Даниловна вновь пишет Чехову:

 «Позвольте поблагодарить Вас за то, что посетили нас. Посылаю Вам наш последний коллективный труд: «Книгу взрослых».

  В то время «Книга взрослых» была принята, как учебник, во всех школах России и не раз переиздавалась: первый год обучения (1899) - 16 изданий, второй год обучения (1900) -12 изданий, третий (1900) - 9 изданий.* Занимался этим известный на всю Россию своими книгами для народа И.Д. Сытин.

  Иван Дмитриевич вспоминал: «С этого и начались мои деловые отношения с харьковской интеллигенцией... Вскоре кружок Алчевской обратился ко мне и с другими предложениями, и наша фирма выпустила новый труд харьковской воскресной школы – «Книгу взрослых». Школа сама назначила очень доступную цену для книги и получила всю прибыль от издания, за исключением всего лишь десяти процентов. Книга выдержала много изданий и принесла доход в тридцать три тысячи рублей, который пошёл на нужды школы и обеспечил ей существование».

 После смерти мужа для Христины Даниловны это была серьёзная поддержка в её деятельности. В письме к Чехову Алчевская напоминает об обещании познакомить её с Горьким и достать билеты на спектакль МХАТа в Ялте. Попасть на спектакль было не просто. Билеты продавали в лавке Синани, цены были выше обычного, но они разошлись, чуть ли не в один день.

  Как видно из письма, которое было написано 5 апреля, Чехов выполнил эту просьбу:

  «Глубокоуважаемый Антон Павлович!

 Прежде всего, позвольте искренно поблагодарить Вас за билеты, полученные мною вчера на все 4 спектакля, а затем просить сообщить мне адрес и имя Горького, которому я хочу послать обещанные книги».

  Весной 1900 года имя Горького ещё не было широко известно. На слуху был его псевдоним. Звезда Алексея Максимовича только начинала всходить на литературном небосклоне. Но среди произведений, которые читали в воскрес-ной школе, были и его рассказы.

  Встреча с Горьким, наверное, состоялась. Он пробыл в Ялте с 16 марта по 28 мая, и вместе с Чеховым, художником В.Васнецовым и врачом А.Алексиным уехал на Кавказ. Кроме того, в «России» поселились и артисты Московского театра во главе с К.С.Станиславским и В.И. Немировичем-Данченко. Тут жили с семьями В.И.Качалов, Л.М.Леонидов, М.Ф.Андреева, В. В. Лужский, В.Э.Мейерхольд, И.М. Москвин и др. По вечерам артисты собирались в отдельном кабинете гостиницы «Россия», кто-то обязательно играл на рояле. Бывал здесь и Горький. Да и сам Чехов хорошо знал «Россию». Он жил здесь c начала марта до начала апреля 1894 года, что, правда, не указано на мемориальной плите у входа в здание.

  Неизвестно, как отнеслась Алчевская к спектаклям и игре актёров, в письмах к Чехову она об этом не упоминает. Но интересно вспомнить, что отношение к театру у Христины Даниловны было особенное. Еще в молодости играла она в любительских спектаклях, обладая звучным меццо-сопрано. В числе поклонников её таланта был некий старик Криницын. Он воспитал и вывел на сцену известную тогда актрису Асенкову, звезду первой величины. Он говорил родителям Христи: «Ради Бога, отдайте мне её! Я сделаю из неё вторую Асенкову». К сожалению, нам это сравнение ни о чём не говорит. Чтобы понять, какие горизонты открывались перед Христей Алчевской, надо знать хоть немного о той, с кем её сравнивали.

  Варвара Николаевна Асенкова родилась в 1817 году. Её мать получила в своё время театральное образование и хотела видеть свою дочь на сцене. Но все попытки были неудачны. Из театральной школы её вернули со словами: «Дочь ваша вполне бездарна и не годится к сцене...». Но мать не хотела с этим мириться и уговорила известного в то время актёра Сосницкого позаниматься с дочерью. (В воспоминаниях Христины Даниловны, это Криницын. Возможно, Сосницкий это псевдоним, в то время часто выходили на сцену с вымышленной фамилией). Но и усилия опытного артиста были тщетны. Прошло немало времени, и лишь однажды, разучивая роль, Варвара Николаевна так вошла в образ, что Сосниц¬кий в восторге упал перед ней на колени, воскликнув: «Варя, теперь я ручаюсь, что ты будешь артисткой!». Потом было признание и бесконечный упоительный труд. Она полностью отдала себя сцене. Играла по 6-8 ролей в день и сгорела, как свеча. Умерла Варвара Николаевна от неизлечимой тогда чахотки в 24 года. Случилось это 19 апреля 1841 года че¬рез две недели после того, как в семье учителя Журавлёва родилась дочь, которую назвали Христя. Место Асенковой так и не было занято. Вот какую судьбу и славу предсказывал Христине Даниловне «старик Криницын». Но матери её, которая могла понять эти мечты, уже не было в живых, а отец говорил: «Никогда моя дочь не будет актрисой, разве переступит через мой труп».

  У неё и правда была возможность стать актрисой. В то время о ней писали газеты, а богатая барыня Игнатьева, большая любительница драматического искусства, видела её в спектаклях и горячо уговаривала бросить всё и ехать с ней в Петербург. Она сулила eй блестящую будущность и предлагала окружить любовью и комфортом. Позже Христина Даниловна вспоминала: «Когда я вышла замуж, иные обязанности и заботы наполнили мою жизнь. Страсть к сцене мало-помалу стихала, и душу захватили другие увлечения. Сначала при посещении театра мне было больно до слёз смотреть на сцену, и видеть, как бездарная актриса портила свою роль; мне хотелось выгнать её прочь и самой произнести с увлечением и страстью её прекрасный монолог. Потом мне казалось это только смешным, а затем я совсем, почти перестала посещать театр, - меня не тянуло туда более».

  Теперь вы понимаете, какими глазами смотрела она на сцену той ранней весной 1900 года, когда перед ней играли лучшие актёры того времени. Какие это воскрешало в её душе воспоминания. Наверное, любовь к театру не прошла бесследно и переплавилась в бесконечное, глубокое чувство к сыну, известному оперному певцу Ивану Алчевскому, с которым она была особенно близка. Но до первого выхода его на сцену оставалось еще больше года. А сама Христина Даниловна давно уже была далека от мысли переделывать свою судьбу. Она посвятила себя другому делу и, наверное, не жалела об этом.

    На другой день после того, как Чехов пришёл к ним в номер 25 гостиницы «Россия», ей исполнилось... 59 лет.

  Конечно, хотелось знать, о чём они говорили, и как проходила эта встреча. К сожалению, в своих воспоминаниях «Передуманное и пережитое» Христина Даниловна об этом не упоминает. Казалось, ничего уже не узнать о событиях тех дней. Но жизнь готовила ещё один сюрприз. Сохранилось письмо, написанное Алчевской 3 апреля 1900 года, в тот самый день, когда приходил к ним Чехов. Оно касается её личных переживаний и написано, видимо, близкой подруге. В нём тайна и загадка... Я перечитывал его не раз, и не выходят из памяти эти строчки: «...я плачу, плачу целый день. Благо, что погода прекрасная и X. с Melle гуляет без конца. Могу на свободе плакать и писать, писать и плакать...».

 

 

  2. ВЧЕРА ОН БЫЛ У НАС Газета «Огни», 6 марта 1996 г.

 

  «Вчера он был у нас...»

  Так называется рассказ Инны Гофф, написанный более двадцати лет назад. Есть у него и второе название – «Вокруг одного письма».

  В увлекательной форме она сообщает о том, как попали к ней письма умершей в Москве незнакомой ей женщины. Среди них оказалось одно, которое показалось ей интересным потому, что в нём упоминался Чехов. Письмо было написано безукоризненным женским почерком на двойном листе хрупкой, пожелтевшей бумаги, с проступившими на страницах коричневыми пятнами, со всей старой орфографией и буквой «ять».

  Неясно было, кто автор письма. Все, о ком в нём упоминалось, были обозначены только начальными буквами. Или потому, что были хорошо знакомы адресату, а может, из желания скрыть их имена от случайных глаз.

 Поиск привёл Инну Гофф к неожиданной разгадке - письмо написано Христиной Даниловной Алчевской. Но интересно не только это. Отправлено оно из Ялты 4 апреля 1900 года.*

  Христина Даниловна пишет неизве¬стной нам Марии Николаевне, по-видимому, хорошо ей знакомой, возможно, близкой подруге, если доверяет ей свои душевные тайны.

   Прочтите внимательно эти строчки:

   «3 апреля 1900 г. Ялта.

  Вы не пишете мне, и я не буду отправлять Вам писем, но не писать Вам здесь, в Крыму, я не в силах. Сегодня мы проезжали мимо домика Эшлимана - ставни закрыты, пустота, неожившая ещё зелень как-то мертвенно застыла на стенах. Да, всё умерло, надежды, мечты, желания, волнения, и только ноет неугомонное сердце, и рыдания подступают к горлу. Только оно не хочет успокоиться и разлюбить.

   Завтра день моего рождения.

   Сейчас получила телеграмму, что A.К. не приедет. Еще бы! Будь мне не 59, а 29 лет, он, конечно бы, приехал, а исполнять желания 60-летней женщины даже смешно!.. А между тем сердце не мирится с этим, и я плачу, плачу целый день... Благо, что погода прекрасная и X. с Melle гуляет без конца. Могу на свободе плакать и писать, писать и плакать.

  А теперь появилась еще какая-то новая болезнь - удушье. Нечем дышать. Это особенно страшно ночью, так и кажется, что вот-вот задохнёшься. Елпатьевский говорит, что это чисто на нервной почве и даёт бром, который, впрочем, что-то не помогает... Да вряд ли я поправлюсь в Крыму!».

  Письмо это удивительно. Оно лучше всяких исследований помогает понять и увидеть

внутренний мир Христины Даниловны со всеми её мыслями и переживаниями. На этом

оно не заканчивается и ещё имеет продолжение, но попробуем пока разобраться в том, что узнали.

 

  *Не могу не вспомнить здесь о своих родителях, которым очень многим обязан, и которых бесконечно люблю. Но, к сожалению, мой отец, (о котором я сейчас пишу книгу), умер ещё летом 1975 года, за три месяца до моей первой выставки, так и не успев разделить со мной эту радость. А мама ушла из жизни через девять лет, в сентябре 1984 года, задолго до моих первых публикаций и выпуска «Коллажа», и не предполагая, что я буду когда-то писать и заниматься историей, тем более исследованием жизни Алчевских. Но вот что удивительно. В тот день, когда в городской газете вышел этот материал, с упоминанием о рассказе Инны Гофф, который я, кстати, очень долго искал и узнал о его существовании не сразу, а сложными окольными путями, придя домой, я решил просмотреть какие-то старые мамины тетради, на которые раньше не обращал внимания. И открыв первую страницу, просто обомлел. Там было написано: «Для Юры. Инна Гофф – «Вчера он был у нас», (об Алчевских)…

   Я и сегодня не могу это объяснить. Случайность это, предвидение или нечто большее…    (Ю.Белов, 2007 г.).

 

 

  Для нас, конечно, не загадка, что А.К. - это Алексей Кириллович Алчевский, а X. - младшая дочь Христя. Письмо, казалось, полностью разрушает версию о приезде Алчевского в Ялту, но к этому мы ещё вернёмся, главное, самое интригующее и непонятное - это «домик Эшлимана» и связанные с ним переживания. Как предпола¬гает Инна Гофф, он «внушает Алчевской особую грусть и напоминает об ушедшей любви». Но вскоре она отказывается от этой мысли, узнав, что Эшлиман - главный архитектор Юж¬ного Берега Крыма не годится для от¬ведённой ему роли, так как умер в 1893 году, и было ему уже 85 лет. Тог¬да она решает, что переживания Хри¬стины Даниловны связаны с её му¬жем, что они в молодости могли гос¬тить у Эшлимана, и это навеяло её воспоминания. И лишь в одном мес¬те она выдвигает робкое предположе¬ние, а «был ли у Эшлимана сын?..», «Был ли мальчик?». Но после встре¬чи с внучкой Алчевского Еленой Алексеевной Бекетовой, которая гнев¬но отвергла даже всякую мысль о лю¬бовном романе, отказывается от этой версии. Елена Алексеевна утвержда¬ла, что Христина Даниловна очень любила своего мужа, и «этого быть не могло!..». Думаю, я не оскорблю память Хри¬стины Даниловны, если хоть немного «приподниму занавес» и попробую узнать лишь самую малость – был ли у Эшлимана сын?.. «Был ли мальчик?».

В романе М.Горького «Жизнь Кли¬ма Самгина» есть такой эпизод. Ка¬таясь на коньках, Клим пытается спа¬сти мальчика Бориса, который вмес¬те с другими детьми провалился в полынью. Но ремень, который он подал мальчику, затягивает Клима в воду, и он отпускает его. Дети утону¬ли, а когда начинаются поиски, Кли¬ма поражает чей-то серьёзный не¬доверчивый вопрос: «Да был ли маль¬чик-то, может, мальчика-то и не было». Эта фраза и стала выражением крайнего сомнения, стала «крылатой».

Так «был ли мальчик»? Конечно, был, и звали его Эммануил Карлович Эшлиман. Архитектор, инженер-механик, он похоронен там же, где и его знаме¬нитый отец, на старом кладбище ря¬дом с колокольней на Поликуровском холме, построенной главным архитектором Южного берега Крыма Карлом Эшлиманом.

Это, конечно, ещё не повод для раз¬личных предположений. Он мог быть гораздо младше Христины Данилов¬ны, и тогда эта версия сама бы со¬бой развалилась. Но здесь и начи¬нается серия таинственных совпа¬дений. Родился Эммануил Карлович в 1842 году и был почти одного воз¬раста с Христиной Даниловной, а умер... Дата смерти указана на па¬мятнике. Он сохранился. Надпись прочесть можно, и она заставляет о многом задуматься. Трудно отне¬сти это к случайному совпадению.

Дата, указанная на памятнике - 1900 год.

Перечитаем ещё раз письмо: «…всё умерло, надежды, мечты, желания, вол¬нения, и только ноет неугомонное серд¬це, и рыдания подступают к горлу. Толь¬ко оно не хочет успокоиться и разлю¬бить».

Эти слова как бы дополняет более ран¬няя запись из дневника Христины Да¬ниловны:

«Жизнь приучает нас к утратам и по¬терям, но есть утраты настолько тяже¬лые, что примириться с ними, привык¬нуть к ним почти невозможно».

Но рано утверждать, что мы уже зна¬ем, о чём переживала Христина Дани¬ловна, проезжая мимо домика Эшлима¬на. На пути этом ещё много загадок. Да, Эммануил Карлович умер в 1900 году, но, как сообщает надпись на памятнике, 14 мая. Это случилось через полтора месяца после приезда Алчевских в Крым.

Я не смог выяснить причину смерти. Кажется, он покончил с собой...

 

***

«От Ялты по направлению к Гурзуфу идут две шоссейные дороги. Верхнее (Симферопольское) шоссе проходит над Гурзуфом и далее на Алушту» Первым по пути из Ялты, слева расположено имение гр. Мордвинова, почти против, ниже кладбища, на возвышенном месте находится дача, бывшая Цибульского, где скончался поэт Надсон. За Мордвиновским имением дачи г. Франка и кн. Барятинской, а ещё далее несколько дач гр. Часновской. Затем следует дача Эш¬лимана «Планжи-сарай». Отсюда доро¬га разветвляется».

Об этом говорится в уже известном нам путеводителе по Крыму Г. Москвича.

Дача Эшлимана сохранилась, но, ка¬жется, за неё принимают совсем другое здание - большой дом, украшенный скульптурами. Скорее всего, он принад¬лежал другому известному архитектору - Отто Венигеру. Об этом напоминают буквы О.В. на фасаде здания. А домик Эшлимана, именно «домик», как напи¬сано у Алчевской, находился немного дальше, у самого поворота. Он и сейчас на прежнем месте, только слегка пе¬рестроен. (Это помог мне выяснить ялтинский краевед и коллекционер старых открыток с видами города Иван Николаевич Севастьянов).

Это была дача, как сказано в путеводителе, куда приезжали только от¬дыхать. Поэтому и ставни ранней вес¬ной были закрыты, и «неожившая ещё зелень как-то мертвенно застыла на сте¬нах».

Но «домик» стоял по дороге на Симфе¬рополь, а Алчевская увидела его уже после приезда 3 апреля, значит, попали они в Ялту все же другим путём - морем из Севастополя или Одессы.

Что же привело Христину Даниловну на эту дорогу? Причины могли быть раз¬ные - поездка в Массандру, для знаком¬ства с винподвалами (такие экскурсии были популярны среди отдыхающих), или в только что построенный в 1900 году Массандровский дворец, кстати, архитектором О.Венигером. Дворец обошелся в 500 тысяч рублей, и взглянуть на него было много же¬лающих. Но есть и ещё одно пред¬положение.

В старом путеводителе сказано, что на 5 версте, внизу от дороги «виден красивый белый дом г. Журавлёва». Имение украшал памятник Алексан¬дру II из серого мрамора с бронзо¬вым бюстом императора работы скульптора Чижова. Вспомним, что девичья фамилия Христины Данилов¬ны - Журавлёва. Так величали её отца и двух братьев. Не могло ли это име¬ние принадлежать кому-то из род¬ственников Алчевской?

Интересно, что летом 1896 года в имении Н.А.Журавлёва жил худож¬ник В.Верещагин. В Крым его приве¬ла болезнь старшей дочери Лидии. «Умная, острая, бойкая, она заболе¬ла туберкулезом головного мозга и умерла, заразившись от свой чахо¬точной няни», - писал он своему мос¬ковскому приятелю. Там же указы¬вает свой адрес: «Таврическая губер¬ния, гор. Ялта, Магарачское имение Журавлёва». Позже, 17 ноября 1898 года он пишет тяжело больному П.М.Третьякову, у которого была па¬рализована жена, и советует ему приехать с ней в Крым.

В письме он сообщает: «Невольно приходит на ум Магарач, где я нани¬мал за 100 руб. в месяц нижний этаж дома Журавлёва (континентального). Место высокое, не жаркое в середине лета, и восхитительное весной и осе¬нью. В доме обыкновенно никто не живёт, а воздух!!!..» П.М.Третьяков не успел воспользо¬ваться советом Верещагина, он умер через две недели, 4 декабря 1898 года.

В путеводителе Г.Москвича упоми¬нается ещё одно «загадочное» имение Алчевских в районе Ореанды, кото¬рая принадлежала Государю Импера¬тору. Участки здесь стоили особенно дорого. Кто из Алчевских владел име¬нием, пока не ясно, но интересно, что их соседом по даче был А.А.Журав¬лёв, инициалы почти как у хозяина уже знакомого нам имения. Скорее всего, они были братья, поэтому В.Вереща¬гину, указывая адрес имения Журав¬лёва, понадобилось сделать приписку «магарачское», ведь существовало ещё одно - в Ореанде. А слово «континентальный» ви-димо было характерис-тикой, своеобразной приметой одного из Журавлёвых. Смысл его не ясен. Ничего, кроме го¬стиницы «Континенталь», в голову не приходит, но думаю, что со временем и это станет известно.

Среди тех, кто уже в советское вре¬мя часто бывал в доме Чехова и оста¬вил воспоминания о Марии Павлов¬не, был народный артист РСФСР, ма¬стер художественного слова Дмитрий Николаевич Журавлёв. В лице его есть что-то молдаванское, напомина¬ющее о предках Алчевской. Не был ли он сыном Н.А.Журавлёва - вла¬дельца магарачского имения, и не это ли привело Христину Даниловну на Симферопольскую дорогу, которая де¬лает поворот у домика Эшлимана. Ведь Дмитрий Николаевич родил¬ся в 1900 году.

Верещагину мог быть знаком еще один Журавлёв, художник-жанрист (1836-1901 гг.), автор известной кар¬тины «Перед венцом», но звали его Фирс Сергеевич. Вряд ли он имеет отношение к нашим поискам.

Остаётся выяснить главное - приез¬жал ли Алексей Кириллович в Крым. Ведь телеграмма, о которой упомина¬ет Христина Даниловна, полностью разрушает мою версию и выглядит она теперь не более, как фантазия. Ниче¬го не остаётся, как попытаться дока¬зать невозможное, что А.К.Алчевский был в Крыму в апреле 1900 года. Да, он не приехал вместе с женой и доче¬рью, дал телеграмму, но это ещё не значит, что он не был в Ялте позже, после 4 апреля...

Христина Даниловна обижается на мужа за равнодушие к ней, но причи¬ны могли быть и другие. Вспомним, какое это было трудное время для Ал¬чевского. В стране начинался эконо¬мический кризис, через год Алексея Кирилловича не станет. Возможно, он и охладел к жене, уйдя с головой в промышленные и финансовые дела, но и сама она признавалась, что в его финансовых проблемах ничего не по¬нимает, а когда заходит об этом разго¬вор, уходит из комнаты. Вряд ли это сближало их, похоже, что они жили каждый своей жизнью. Это совсем не значит, что Христина Даниловна не любила мужа. И он в своём последнем письме напишет: «Мама может быть умрет!», понимая, что она не пере¬живёт его смерти.

И здесь самое время вспомнить о фотографии, на которой Алексей Ки¬риллович рядом с женой и дочерью на фоне цветущей зелени, правда, без каких-либо признаков Ялты или Кры¬ма. Считалось, что фотография сдела¬на в Харькове во дворе дома Алчевс¬ких. Но Е.Д.Радкова, исследователь жизни Алчевских из Харькова, упо¬минает эту фотографию в письме к Тамаре Владимировне Душиной. Она пишет: «Не помню, посылала ли я вам этот снимок – А.К.Алчевский, Х.Д.Алчевская и их дочь Христя в Крыму...».

Пришлось провести небольшое ис¬следование. Но «окружающий пейзаж» и одежда Алчевских не давали возмож¬ности точно определить место, и вре¬мя когда была сделана фотография. И вот удача... На старых открытках с видами Ялты оказались точно такие скамейки с деревянной спинкой и изогнутыми ножками, и не где-нибудь, а возле гостиницы «Россия» в летнем ресторане и сквере перед ней. Это было излюбленное место отдыха фе¬шенебельной публики.

Христина Даниловна упоминает в письме, что «погода прекрасная». И на фотографии тёплый, солнечный день... Одеты Алчевские по-весенне¬му. На Христе платье с длинными ру¬кавами, как и у матери.

 

 

Если Алексей Кириллович изменил своё решение и всё же приехал в Ялту, случилось это между 3 и 10 апреля. Так как позже погода рез¬ко испортилась, стало холодно, дул сильный ветер, о чём вспоминают артисты Художественного театра, приехавшие 10 апреля в Крым на гастроли. Первое представление давали в Севастополе. Погода ста¬новилась всё хуже. Спектакль «Чай¬ка» шёл при ужасных условиях. «Ветер выл так, что у каждой кули¬сы стояло по мастеру, которые при¬держивали их, чтобы они не упали в публику от порыва ветра. Все время слышались с моря тревож¬ные свистки пароходов и крики сирены, шёл дождь...», - вспоминал К. С. Станиславский.

Чехов, который приехал на представ¬ление театра из Ялты, на фотографии в шляпе и пальто, которое развевают порывы ветра. Немирович-Данченко писал: «Несмотря на резкий холод, он был в лёгоньком пальто».

Когда вечером 14 апреля артисты прибыли в Ялту, «пошли ветры, бури». На пристани их встречала толпа пуб¬лики, «цветы, парадные платья, на море вьюга, ветер - одним словом, пол¬ный хаос».

Через четыре дня закончились гаст¬роли, и вся труппа собралась для завт¬рака на плоской крыше дома у гостеп¬риимной. Фаины Карловны Татариновой. Вспоминали, что был «жаркий день и сверкающее вдали море». Фотография Алчевских могла быть сделана и в эти, последние дни пребы¬вания их в Ялте.

Я бы не затевал всю эту историю с фотографией, если бы внутренний го¬лос не подсказывал мне, что снимок этот сделан именно тогда, в апреле 1900 года. Достаточно взглянуть на Алексея Кирилловича и лицо Христины Дани¬ловны с его гаммой чувств и переживаний. Это когда-то красивое лицо уже увядающей женщины, па котором, ка¬жется, обнажен каждый нерв и «снята кожа». Оно особенно контрастно ря¬дом со спокойствием и даже равноду¬шием мужа и такой естественной ра¬достью дочери. Мне даже кажется, что я понимаю, о чём она думает сейчас. Может быть, я ошибаюсь, но и телеграмма А.К., и до¬мик Эшлимана, и каждая строчка это¬го письма к Марии Николаевне, всё «написано» на этом застывшем лице. Она смотрит из той далекой весны, апреля 1900 года.

Сохранилась визитная карточка Хри¬стины Даниловны, отправленная Чехо¬ву, с надписью на обратной стороне: «Глубокоуважаемый Антон Павло¬вич! В понедельник, рано утром, мы уезжаем, и потому убедительно про¬шу возвратить мне мою рукопись. Х.Алчевская». Написано это поспешным мелким почерком, с плохо скрываемым раздра¬жением. Рукопись была дана Чехову на 2-3 недели, они истекали к понедель¬нику 24 апреля. Возможно, это и была дата отъезда.

Мог ли Антон Павлович забыть о сво¬ём обещании, вернуть к этому сроку ру¬копись? Если это и так, его можно по¬нять. Сам Чехов писал: «На святой неделе в Ялте был Худо¬жественный театр, от которого я ни¬как не могу прийти в себя, так как после длинной, тихой и скучной зимы при¬шлось ложиться спать в 3-4 часа утра и обедать каждый день в большой компании - и так больше двух не¬дель». «Больше двух недель»… Чехов и сам не ожидал, что приезд театра внесёт в его жизнь такие изменения.

В понедельник 24 апреля про¬вожали артистов Художественного театра. Они выехали на пароходе в Севастополь и в тот же день поез¬дом отправились в Москву. Пароход из Ялты отходил обычно в 9 часов утра. В записке Алчевской сказано: «В понедельник, рано утром мы уезжаем». Возможно, они уехали этим же рейсом, 24 апреля.

Но, кажется, мы забежали впе¬ред. Вспомним, что у письма Христины Даниловны бы-ло продолжение. 3 апреля она сообщает о даче Эшлимана и «плачет, плачет целый день», а, скорее всего, к вечеру встречается с Чеховым. Но в письме об этом пока ни слова, и лишь рано утром 4 апре¬ля, переполненная впечатлениями от этой встречи, она пишет слова, кото¬рые у Инны Гофф стали заглавием рассказа:

«Вчера и на моей улице был празд¬ник! Третьего дня я послала Чехову свои рецензии при письме, а на дру¬гой день, т.е. вчера, он был у нас, что¬бы благодарить за них и сказать, что никогда ни одна критика не достав¬ляла ему столько удовольствия и не вызывала столько интереса, как эта. Он называл эти рецензии искренни¬ми, правдивыми, что встречается не часто, и просил оставить у него на недельку, чтобы прочесть их Горько¬му. Он обещал познакомить с Горь¬ким и достать билеты на Московс¬кую труппу, которая приедет сюда исполнять пьесы Чехова под его не¬посредственными наблюдениями. Он обещал часто заходить к нам и уез¬жать никуда не собирается.

Чехов произвёл на нас самое хоро¬шее впечатление - прост, натурален в высшей степени, ни малейшей по¬зировки, или самомнения.

Вчера же получила Ваше откры¬тое письмо. Но, Боже мой, письмо ли это? Несколько деловых слов, и только, Бог с Вами! Ваша Х. Ал...» (неразборчиво).

Я уже упоминал, что рецензии Алчев¬ской были одобрены Чеховым. Когда в 1897 году вышел рассказ «Му¬жики», Немирович-Данченко писал ему: «Судя по отзывам со всех концов, ты давно не имел такого успеха». Но многими рассказ был принят враж¬дебно, как «хула на мужиков». И.Бунин считал его «далеко не лучшей Чеховс¬кой вещью». Л.Толстой высказался бо¬лее категорично – «плохое произведе¬ние, «Мужики» - это грех перед наро¬дом». Горький отозвался положительно, считая, что после Короленко, который первый сказал новое и веское слово о мужиках, Чехов написал замечательные рассказы. Не потому ли Антон Павло¬вич хотел показать рецензии Алчевс¬кой именно Горькому?

Есть в письме Христины Даниловны небольшая приписка, которая сделана, видимо, позже: «Сейчас Клавд. Ник. сообщила мне, что Вы были больны и даже лежали в постели. Милая моя! Дорогая! Быть может, это было причиною того, что Вы не писали мне! Тогда простите мне все мои упреки!

Непременно напишите о здоровье. X. шлёт Вам привет».

Клавдия Николаевна - это жена Ни¬колая Алексеевича, сына Алчевской. Вместе с мужем она работала в Харь¬ковской воскресной школе. Николай часто заменял мать, а в последние годы её жизни руководство школой лежало на нём. В 1900 году в школе работало 82 педагога и училось 619 учеников.

В письме Чехову от 3 апреля Алчевская сообщает, что в Ялту приехал её сын Николай Алексеевич, «которого тоже интересует вопрос с водой, но он не знает, к кому обратиться с этим». Инна Гофф предполагает, что у Алчевских в Ялте был свой дом, куда они приезжали на лето, иначе, зачем Николая Алексее¬вича интересовал «вопрос с водой», ко¬торый заботил Чехова в связи с поли¬вкой его аутского, тогда ещё молодого сада.

В Ялте дома у Алчевских не было, но Николай мог строить дачу в той же Ореанде или Гур¬зуфе. Много загадок связано и с имением Алчевских в Ореанде.

В начале 1900 года строительство здесь, безусловно, велось. В путеводителе Г. Москвича за 1901 год, там, где описа¬на местность за Ореандой и Ай-Тодором, говорилось:

«За имением кн. Долгорукова находит¬ся земля, приобретенная проф. Тарновским, г. Алчевским и известным арти¬стом Сазоновым. Новые владельцы энергично приводят в порядок свои уча¬стки, а г. Сазонов выстроил уже боль¬шой дом».

В путеводителе А. Безчинского за 1903 год владельцем имения уже названа Алчевская. В его же путеводителе 1908 года - вновь Алчевский. И в путеводителе Г. Моск¬вича 1910 года снова Алчевская, но упо¬минается, что «участки эти приведены в порядок и обустроены». Кто же был вла¬дельцем имения, и сохранились ли по¬стройки?

Николай Алексеевич приехал, конеч¬но, поздравить мать, но был, наверное, занят и на строительстве дачи, поэто¬му его и нет на фотографии. Если толь¬ко он сам не является автором снимка. Но была ли сделана фотография в ап¬реле 1900 года, а не раньше или поз¬же? Христе, должно быть, на ней 18 лет, она родилась 4 марта 1882 года. Опре¬делить это, конечно, с точностью по снимку не¬возможно.

Христина Даниловна могла приехать в Ялту и в 1899 году, и видимо, была она здесь уже не раз. В письме подруге она не считает нужным объяснять, кто та¬кой Елпатьевский - писатель, врач, ле¬чивший Чехова, видимо, о нём уже со¬общалось раньше. Кстати, Елпатьевский строил тогда дом в Ялте, и по «вопросу с водой» можно было обратиться к нему. Но если это 1899 год, то Алчевская и тогда могла встретиться с Чеховым, ведь он уже жил в Ялте с осени 1898 года. Оказывается, не могла, и это легко до¬казать. Перед самой Пасхой, в первых числах апреля 1899 года, он уехал в Мос¬кву, 20 июля едет на Кавказ, потом возвращается в Крым и в начале августа снова в Москву. В Ялте он пробыл осень и зиму. 1900 год для этого знакомства был самый благоприятный.

В письме Ф. Достоевскому Алчевская как-то писала: «Мать у меня была мол¬даванка - дочь, нет, внучка господаря Молдавии - Гика, женщина холеричес¬кого темперамента. И вот я унаследо¬вала все её отрицательные качества: порывистость, нетерпимость, вспыль¬чивость, нервность, впечатлительность - всё то, что мешает человеку спокойно и беспристрастно смотреть на мир».

Христина Даниловна приехала в Крым лечить нервы, но, кажется, и Христа оказалась в Ялте не случайно. С детства она получала образование дома в «семейной школе», и лишь с 5-го класса её отдали в женскую гимназию. Но ей не давалась математика. Она вспоминала: «Я так трудилася, що нервово перевтомилася й захворiла так сильно, що менi взято з VII кляси лише за 1,5 року я кiнчила освiту на тимчасових учительских курсах в Парижi року 1902 (уже по смертi батька)».

Это объясняет, как оказалась Христа в Крыму весной, когда шли занятия в гимназии. В 1900 году она едет в Па¬риж, скорее всего, с матерью, ведь там проходила Всемирная выставка, вторая после 1889 года, на которой Христина Даниловна показывала свою книгу «Что читать народу?». Возможно, это была причина спешки, с какой они покину¬ли Ялту. Но думаю, что приезд Алчевских имен¬но весной был тоже не случаен. О гаст¬ролях театра было известно заранее. Еще 29 февраля 1900 года Чехов писал В.А.Поссе: «Есть слухи, что на Пасхе в Севасто¬поле и Ялте будет играть Московский Художественный театр». Наверное, эти «слухи» как-то повлия¬ли на решение приехать в Ялту именно в начале апреля.

В 1903 году, после учительских курсов в Париже, смерти отца, Христа снова приедет в Крым. Её влекла Ялта, то¬мили воспоминания... Она остановится в гостинице «Россия».

В письме Алчевская даёт характери¬стику Чехову: «...прост, натурален в высшей степени, ни малейшей пози¬ровки, или самомнения». Интересно сравнить это со словами Горького из письма к жене после знакомства с Ан¬тоном Павловичем в марте 1899 года: «Чехов - человек на редкость добрый, мягкий, вдумчивый... Говорить с ним в высокой степени приятно».

В мае 1900 года, вскоре после отъез¬да Алчевских, Чехов послал 1000 руб¬лей на постройку школы в Мухалатке, ещё раньше он пожертвовал на школу, которой грозило закрытие, 500 рублей. Я не связываю эти события, но Чехов был далеко не богатым человеком. Да, он продал Марксу право на издание своих сочинений за 75 тысяч рублей, но к тому времени получил только часть денег, которые пошли на строи¬тельство дома в Ялте, приобретение имения в Кучук-Кое и т.д. Договор был грабительским, издателю он принёс ог¬ромные прибыли. В письме Марксу, которое подписали Ф.Шаляпнн, Л.Андреев, И.Бунин и др., говорилось: «Антон Павлович не только не богат - об этом не смеет думать русский писатель, - он просто не имеет того среднего достатка, при котором мно¬го поработавший и утомлённый чело¬век может спокойно отдохнуть без думы о завтрашнем дне».

Чехов помогал приезжающим в Ялту малообеспеченным туберкулезным больным, содействуя ялтинскому бла¬готворительному обществу, собирал по¬жертвования. Он мог обратиться и к жене известного промышленника и банкира. Но сама Христина Данилов¬на не распоряжалась деньгами, это мог сделать лишь Алексей Кириллович... Если только он был тогда в Ялте.

Но что могло привести Алчевского в Крым? Конечно, день рождения жены, желание отдохнуть, но были, наверное, и другие причины.

Возможно, это дела Земельного бан¬ка, который он возглавлял. К тому вре¬мени влияние его распространилось не только на Харьковскую, Курскую, Воронежскую, Екатеринославскую, Полтавскую, Орловскую губернии и Донскую об¬ласть. Филиалы банка были в Севасто¬поле, Симферополе и Ялте. Рост обо¬ротов сопровождался и широкой бла¬готворительной деятельностью. На свои деньги банк субсидировал школу глухонемых, благотворительное обще¬ство, в учреждениях которого воспи¬тывалось 200 сирот, было до 80 беспо¬мощных стариков и старух, и действо¬вало 19 участковых попечителей о бед¬ных. У меня нет сведений за 1900 год но только в 1893 году банк пожертво¬вал 3000 рублей Харьковскому коммерческому училищу, 2000 рублей - бед¬ным, пострадавшим от наводнения, 5000 рублей - различным учреждени¬ям.

Харьковский Земельный банк был хорошо известен в Ялте. К его услугам обращались многие жители города. Не мог об этом не знать и Чехов. В цент¬ральном государственном архиве хра¬нится две квитанционные книжки Ан¬тона Павловича для сбора пожертво¬ваний. Интересно, нет ли там фами¬лии Алчевских?

Когда через несколько лет после смер¬ти отца Иван Алчевский приедет в Ялту и даст концерт в гостинице «Рос¬сия», половина суммы от сбора посту¬пит в пользу Ялтинского благотвори¬тельного общества, состоящего под по¬кровительством Великой княгини Ксе¬нии Александровны.

Но комy же было отправлено это загадочное письмо, кто эта неизвестная нам Мария Николаевна? Инна Гофф упоминает, что Елена Алексеевна Бе¬кетова - внучка Алчевского называла несколько знакомых Христины Дани¬ловны с таким именем и отчеством. Она считала, что, скорее всего, это одна из преподавательниц воскресной школы, с которой дружила Алчевская и кото¬рая была гораздо моложе её. Это и вызывает большие сомнения. Вряд ли она делилась с более молодой подру¬гой столь личными переживаниями. Кроме того, упоминается о болезни Марии Николаевны, - «Вы были боль¬ны, и даже лежали в постели». Скорее всего, это человек одного с ней возрас¬та, который был свидетелем тех собы¬тий, которые навевают столь грустные воспоминания. Ведь не случайна фра¬за: «не писать Вам здесь, в Крыму, я не в силах».

Много лет прошло с тех пор, как был написан рассказ Инны Гофф, но не убавилось вопросов, связанных с этим письмом. Уже не узнать, как попало оно к той женщине, умершей в Моск¬ве, кто был адресат и где другие пись¬ма к подруге Алчевской, ведь их, на¬верное, было не мало.

Давно нет Христины Даниловны, она умерла в голодном 1920 году. Вместе с ней умерла и тайна... тайна Эшлимана.

 

Инна Гофф (1928-1991), к сожалению, не успела прочесть эту статью. Она была опубликована лишь через несколько лет после её смерти. Наверно мало кто знает, что она была автором многих известных песен – «Август, за окнами август…», «Поле, русское поле…» из кинофильма «Новые приключения неуловимых» (музыка Яна Френкеля) и др. Она была женой известного поэта К. Ваншенкина. Достаточно напомнить написанную на его стихи песню «Алёша». Жизнь Инны Гофф была тесно связана с Харьковом. Её мама преподавала в школе основанной Алчевской. Видимо не случайно оказалось у неё письмо, отправленное из Ялты в апреле 1900 года…

 

 

3. ТРОПИНКА ПОД УТЁС Газета «Огни», 13 марта 1996 г.

 

Дмитрий... Дмитрий царевич убиенный... (Назойливо лезет в голову эта фраза).

Дмитрий Алексеевич уби... Дмитрий Алексеевич Алчевский - убит, в 1920 году. Что мы ещё знаем о старшем сыне А.К.Алчевского?

Родился в 1862 году...

С детства прекрасно играл на гитаре, виолончели, хорошо пел, увлекался рисованием. Окончил гимназию, поступил в Харьковский университет, защитил здесь диссер¬тацию магистра. Кандидат есте¬ственных наук. Помогал отцу в фи¬нансовых вопросах, единственный из детей продолжил его дело. В до¬кументах завода ДЮМО, которые хранятся в Луганском областном архиве, и после смерти Алчевского встречается его имя. Работал в Харь¬ковском Земельном банке, который прежде возглавлял его отец.

***

Солнце ещё не поднималось, ког¬да, пройдя по тихим и сонным ули¬цам Симеиза, я вышел на старую дорогу у подножия горы Кошка. Отсюда открывался вид на утопаю¬щие в зелени причудливые дачи, гордую вершину Ай-Петри, скалу «Дива» и обломки «Монаха». Рядом, у самой дороги виднелась дача «Нюкта» инженера путей сообще¬ния Кузьменко, с фигурой «Богини ночи» на фронтоне. Здесь, в гостях у своего товарища, жил будущий академик геологии Дима Щербаков и сюда приезжала Вера Алчевская. По этой дороге, которая, извиваясь, терялась в зелени Лименской доли¬ны, скакала она на резвой лошадке, совсем не похожая на студентку консерватории, и, наверное, так же любовалась на этом повороте вели¬чием пейзажа.

Край неба стал теплее, и первые лучи осветили факел, высоко под¬нятый в руке «Богини ночи».

***

В 1783 году Указом Екатерины Крым был присоединён к России. До этого Южный берег был мало заселён. В 1769 году греческое вой¬ско при эскадре графа Алексея Орлова помогало сражаться против турок в Средиземном море. За эти заслуги греки были переселены в Керчь и Таганрог, а после присое¬динения Крыма, по распоряжению Потёмкина, переведены на Южный берег. Они несли в Крыму погра¬ничную службу, а в свободное вре¬мя вели хозяйство на отведённых им землях. Большим участком вла¬дел коман-дир Балаклавского погра¬ничного батальона Феодосий Дмит¬риевич Ревелиотти. Принадлежало ему 609 десятин, да «под берегом моря, его крутостями и обрывами» ещё 31 десятина 419 сажень. Штаб пограничного батальона на¬ходился в Кикенеизе, а сама дача генерала, которая называлась «Святая Троица», располагалась ближе к морю, где-то на месте со¬временной Понизовки. Там было позже и имение Дмитрия Алчевского.

Дорога в Кикенеиз была для меня не просто прогулкой, я давно меч¬тал и грезил о ней, и стало это уже каким-то «священным актом». Я дол¬жен был непременно побывать там и увидеть всё своими глазами. Всё, конечно, изменилось за это время. Дорога была асфальтирова¬на и благоустроена, но, как и много веков назад, нависали над ней ка¬менные глыбы. Ещё И.М.Муравьёв-Апостол, который проезжал здесь в 1820 году, писал: «Начался ужасней¬ший спуск, который одним помыш¬лением о нём наводит трепет... Особливо и выше всякого описания угол каменной горы, который объез¬жается у самого моря. Скала на ска¬ле загромождают путь; страшные обломки висят над головой и на каждом шагу грозят страннику...

...O, роковое страшилище, помедли!»

Дорога уже не казалась столь опас¬ной, но, пройдя шагов двести, я уви¬дел большой камень, который недав¬но сорвался со скалы, примяв ещё свежие цветы.

В своей книге о Симеизе, вышед¬шей в 1913 году, В.М.Кузьменко рассказывал об «огромной величи¬ны камне», который стоял на вер¬шине горы, на самом краю пропасти, почти на одной точке. И под него с одной стороны, «кажется нарочно», были подсунуты другие камни. Та¬тары считали, что его поставили генуэзцы для встречи неприятеля. (Позже я нашёл этот камень на небольшом уступе, на вершине горы Кошка, обращённой к морю. Как не странно, он так и стоял, подпёртый несколькими камнями поменьше. Не знаю, уцелел ли до настоящего времени, при огромном наплыве варваров-туристов). На самом высоком месте находился когда-то и крест, постав¬ленный лименским помещиком Пет¬ром Васильевичем Шипиловым.

Дорога спускалась вниз, к пляжу. До революции здесь было обшир¬ное имение Филибера с дворцом, который разрушен землетрясением 1927 года. Дальше от берега, в глу¬бине долины, где виднелась группа высоких тополей, стояла дача Ма¬кедонской. В её саду украшала клумбу большая древнегреческая амфора, одна из тех, что находили здесь в виноградниках. Рядом нахо¬дится источник «Ай-Ян», который та¬тары считали святым. По преданию, он вытекал из-под алтаря стоявшей здесь когда-то церкви Св. Иоанна.

Когда я спустился к Кацивели, солнце уже поднялось высоко, и расплав¬ленными искрами сверкало море.

Гребень горы Кошки, Дивы и Панэи слился в один причудливый силуэт. Эту картину сто лет назад мог наблюдать Куинджи. Здесь на¬чиналась его земля. В 1886 году Архип Иванович, как и Алчевские, купил у сына Ревелиотти участок в 245 десятин за 30 тысяч рублей. Он мечтал построить здесь дом для со¬браний, библиотеку, надеялся, что сюда будут приезжать художники. Умирая в 1910 году, Куинджи пере¬дал «Обществу» его имени 500 тысяч рублей, все свои картины и землю в Крыму. Но революция всё списала.

Земля эта так и не была устроена. Дорога тянулась среди кустарников и заборов, строительного мусора и бетонных мутантов – брошенных долгостроев. Как бы хорош был пей¬заж без этого грубого вмешательства в природу. Где-то я прочёл, что Южный берег был спроектирован и воплощён гениальным архитекто¬ром - Господом Богом, и нашим главным законом должно стать: «Не навреди». Но примеры обратного можно увидеть на каждом шагу.

В книге Карла Крачковского «Дневник Путешествия в Крым, совершённого в 1825 году», Варшава, 1829 г., (публикация В.Навроцкого и И.Неяченко – «Крымский альбом», 1998 г.), есть описание Кикенеиза: «Прибыли мы на ночлег в селение Киркениз… Въехали в Киркениз узкими и кривыми улочками. Множество плодоносных деревьев инжира, греческих орехов, шелковицы, дикого винограда затеняли дорогу. Всюду журчали источники, вода из которых узкими ручьями протекала вдоль и поперёк улиц к самому морю… В дальнейшей дороге спустились к самому морю, бурные волны которого с грохотом отражались прибрежными скалами. Морские берега устланы залежами кварцевого песка. Тут и там видны дико растущие маслиновые деревья, чем-то похожие на иву. Дорога шла вдоль стены скал, как бы руин некого замка. С самой вершины стекала тонкая струйка с живительной полоской стелющихся растений…»

Земля Куинджи граничила с име¬нием Алчевских.

Дорога внезапно кончилась...

Нет, ещё шла куда-то белая, пет¬ляющая лента, но я остановился и не мог оторвать взгляда от пейза¬жа, который раскинулся передо мной. Жемчужной россыпью сбе¬гали по склону маленькие домики, а над ними стеной уходила вдаль гор¬ная гряда. Хотелось закрыть глаза и сохранить в памяти эту картину...

Вдали простиралась татарская де¬ревня, конечная цель моего пути - Кикенеиз.

Название это встречается в самых разных вариантах - Кикенеиз, Кикинеиз, Кекенеиз. Трудно сказать, какое из них более верное. Татары появились в Крыму в на¬чале XIII века, но селились в основ¬ном в степной полосе. А южную, гористую часть побережья в период господства татарского владычества заняли генуэзцы. Ещё в прошлом веке многие исследователи отмеча¬ли, что жители Кикенеиза, Лимен и Симеиза отличаются от других оби¬тателей Крыма формой своих лиц и считают своими предками генуэзцев.

В 1475 году турки в союзе с та¬тарами взяли у генуэзцев Кафу (Феодосию), и южный берег стал турецкой провинцией под управле¬нием крымского хана.

 

В списке картин, оставленных Куинджи после смерти, первой значится «Татарская деревня при лунном освещении на южном берегу Крыма», написанная в 1868 году, задолго до того, как было куплено имение в Крыму. Значит, он бывал здесь и раньше.

Описание этого уголка Крыма сохранилось в воспоминаниях княгини Е.Горчаковой. Проезжая здесь в конце прошлого века, она писала: «Тут же стояло тому назад сто лет богатое селение Кикинеиз, бывший греческий город, известный в XV веке под именем Кинсанус. Это се¬ление пострадало в 1786 г. от страш¬ного обвала; почти все строения, греческая церковь, мельницы, виноградники и сады, устроенные на шиферной глинистой почве, по¬стоянно размываемой подземной водой, стекающей из бассейна Яйлы, вдруг скатились в море; жители спаслись все, но от бога¬того селения осталась только незна¬чительная часть, где теперь дерев¬ня Кикинеиз и несколько домов в деревне Кучук-Кой».

По другим сведениям, 16 татарс¬ких домов было унесено тогда в море. Здесь же в деревне Кучук-Кой в конце 1898 года А.П.Чехов купил себе не дорогой участок за 2000 рублей, который оказался ему, в общем-то, не нужен, но уж очень было дёшево. Так Антон Павлович стал соседом Алчевских. Сюда он приезжал с Горьким, который вспоминал:

«Однажды он позвал меня к себе в деревню Кучук-Кой, где у него был маленький клочок земли и белый двухэтажный домик».

Из-за оползней в период истреб¬ления татарских, наименований Кикенеиз получил более прозаичес¬кое название – Оползневое. А когда стали возвращаться депортированные татары и строить рядом с деревней свои дома, им не позволили вернуть старое название, и новый посёлок окрестили просто – Оползневое-2.

Княгиня Е.Горчакова сохранила для нас и описание Кикенеиза: « В нём поражают плоские кровли на домах, похожие на террасы; татары сушат на них табак, орехи, лук, чеснок, и пр., а во время праздников танцуют на них. В Кикинеизе почтовая станция. Мы тут остановились, чтобы напиться чаю. Нам подали самовар на длинном открытом балконе, с видом на море». Воспоминания княгини были изданы в 1883 году. Через три года обширный участок земли вблизи Кикенеиза был куплен Алчевским.

***

Где-то я уже встречал такое название, трудно придумать другое для описания Кикенеиза – «Райский уголок» Это и правда одно из красивейших мест в Крыму, на самой южной точке полуострова, между Симеизом и Форосом. Несколько раз я приезжал потом на этот берег и обошёл его «вдоль и поперёк». Мог бы и сам рассказать многое об удивительных пляжах и бухтах, но лучше обратиться к «первоисточнику» - описанию имения, которое оставила сама вла¬делица, жена Дмитрия - Евгения Александровна Алчевская:

«Особенности имения следующие: Общий склон к юго-западу, вели¬колепная защищённость от самой неприятной и постоянной группы ветров, восточной. Редкий в Крыму широкий простор, исключительная живописность, 2 бухты, защищён¬ная одна от восточной, другая от западной волны. Исключительной ширины и удобства пляж, отличная стоянка, виды на закат солнца, опус¬кающегося большей частью года в море, а потому зимой - больше на 1/2 часа продолжительность сол¬нечного дня, чем в Ялте».

Пляж этот называют «Золотым», В Крыму их несколько с таким названием. Здесь уже не помнят Алчевс¬ких, а об «исключительной широты» полоске у моря говорят тепло и ласково «Пляж Куинджи». Кроме приморской части, 1800 сажень в имении было выделено под виноградники. Они находились выше почтового шоссе. Когда-то в Кикенеизе у Ревелиотти были «роскошные богатые виноградники», разведенные ещё в 1830-е годы, но позже они были запущены, а пост¬ройки разорены. Округ был зара¬жён филоксерой - бедствие, кото¬рое в конце XIX века охватило большую часть побережья.

Сами татары виноградниками не занимались, соблюдая закон Ма¬гомета, запрещающий употреб¬лять виноградный сок. Правда, на Южном берегу не везде этого при¬держиваются.

1600 сажень у Алчевскнх было под огородом, 400 сажень - сад, 1000 сажень - табачные плантации и столько же под парком, да еще 50 десятин - под лесом, 12 - под овра¬гами, 5 - под дорогами, 600 сажень - под прудами и столько же под постройками...

Всего - 144 десятины и 1718, квадратных сажень..

О самой Евгении Александровне известно не много. Она получила хорошее образование, окончила институт благородных девиц. Ее мать - Вера Ивановна Гольденбрант. Отец - Александр Иванович Попов, был заслуженным генералом. Его мать Вера Александровна Яснова принадлежала к известной русской фамилии. Её мать Клавдия была дочерью Клавдия Мусина-Пушкина, а у её брата Сергея Клавдиевича было 15 детей, среди них известные всей России имена - Александр Сергеевич и Петр Сергееевич Мусины-Пушкины. Отец генерала Попова был родом из Тамбова. Кстати, жена известно¬го химика Анна Ивановна Менде¬леева (1860-1940) урождённая Попова. Она уехала в Италию и ос¬тавила интересные воспоминания о художниках - передвижниках, кото¬рые бывали в квартире её мужа.

Евгения Александровна умерла в 1933 году и похоронена в Ялте.

Из тех, кто оставил воспоминания о Кикенензе, я уже упоминал художника Рылова. Он отдыхал в имении Алчевских, и его описания стали для меня путеводной нитью во всех поисках. Настолько ярки¬ми были впечатления от встречи с Кикенеизом, что через 20 лет, когда Рылов стал работать над своей кни¬гой, каждая строчка её сверкает образными сравнениями: «Какие волшебные лунные ночи. Какой воздух - не надышишься. Земля под деревьями покрыта узорными тенями. Серебром блестят листья. Кое-где камни белеют. Море дышит и сверкает. В тёмное небо уходят далёкие скалы Яйлы. Под ними спит татарская деревня, и только один огонёк едва виднеется. Воздух напоён ароматом цветов. От этих ночей я приходил в волнение. Я восхищался и не находил себе места от такого непонятного беспокойного состояния».

Невольно вспоминаются «лунные пейзажи» его учителя Куинджи, так удивительно описание природы. Это маленькие шедевры, достойные кисти художника: «Лунные ночи, аромат белых цве¬тов в саду, порхающие над цвета¬ми сфинксы туманили голову, как старое вино».

Рылов начал писать эти воспоми¬нания в 1934 году и диктовал сразу на машинку, по конспектам. Вряд ли в них сохранились ещё какие-то упоминания об Алчевских.

На месте имения раскинулся дом отдыха «Понизовка» с неуклюжими новомодными корпусами, и лишь одно старое здание с островерхой крышей скромно спряталось среди вековых деревьев на краю утёса.

***

Москва, Измайлово...

Именно здесь, несколько лет на¬зад, среди развала бесценной рух¬ляди какой-то старик продавал пожелтевшие фотографии. На снимках здание, похожее на замок, с башней и островерхой крышей. Фотографии передают все этапы его строительства, но надписей нет.

На языке коллекционеров это «беспаспортный» никому не нужный хлам. Их купил один собиратель, правда, его интересовал только балет, у каж¬дого свои причуды, но фотографии могли пригодиться для обмена. Здание смутно напоминало ему по¬стройки, виденные в Крыму. Прошло время, и редкие фотографии легли на стол в скромной коммунальной квартире на улице Рузвельта. Из окна её был виден строгий силуэт колокольни Эшлимана, а рядом, в двух шагах, плескалось море...

По воле случая или судьбы новый владелец фотографий, Иван Николаевич Севастьянов, оказался моим хорошим знакомым, большим знатоком Ялты, который не раз помогал мне в поисках. Не сразу, но тайна «старого замка» была раз¬гадана, И вот в одном из его пухлых аль¬бомов с видами Крыма, рядом с пожелтевшими снимками, появи¬лась короткая надпись: «Кикенеиз, дом отдыха «Понизовка», корпус № 7».

Я уже знал это здание, поднимался по его ступеням, прикасался к хо¬лодному металлу изящно изогнутой ручки, ходил по пустым высоким комнатам и слушал самые разные легенды. Несведущие художники приходили сюда поклониться памяти Куинджи, связывали его с именем известного чайного фабриканта Кузнецова, построившего знамени¬тую церковь над Форосом, и никогда не существовавшего, придуманно¬го народной молвой, графа Понизова.

Такую легенду рассказал мне и один мужичок-пастух, которого я встретил по дороге в Кикенеиз. Попал он сюда, кажется, из Белго¬родской губернии, да и весь народ здесь пришлый, татары были высе¬лены, и места заново обживали уже после войны. Не понимая старые слова, пытались их объяснить на свой лад. Но было у этого островерхого «замка», затерявшегося среди старого парка, ещё одно название, которое в не¬давние времена произносили не иначе, как шёпотом – «Дача Берии».

Лаврентий Павлович, говорят, бы¬вал тут не часто, приезжал иногда на пару дней. Много по Южному берегу старин¬ных дач и особняков в самых красивых местах носит его имя.

При нём, уже после войны, появи¬лись у входа устрашающие львы, стоял рядом и неизменный бюст Сталина. Со временем, с помощью одного из знатоков Крыма, на фотографии была сделана ещё одна надпись: «Дача Ивана Алчевского, архитектор А.Н.Бекетов». Но такое предположение требовало провер¬ки. Мог ли Иван Алексеевич быть владельцем этого дома и бывал ли он вообще в Кнкенеизе? Книга «Иван Алчевский» (авторы П.Ивановский и К.Милославский) не давала ответа на эти вопросы. Там были воспоминания Веры Дмитриевны Алчевской - племянницы Ивана Алексеевича, но, как это обычно бывает, попали они в книгу с боль¬шими сокращениями. Полный текст рукописи хранился в Москве у её дочери Ксении Дмитриевны, к которой мне и пришлось обратиться за помощью. С её согласия, я использую ранее неопубликованные воспоминания.

Да, Иван Алексеевич бывал в Кры¬му в 1907, 1909 и 1912 годах. Мо¬жет быть, эти сведения и не полные. В июле 1907 года после гастролей зa границей он возвратился на ро¬дину. Побывав в Петербурге, Харь¬кове, он отправляется на гастроли, на Кавказские минеральные воды, поёт в Кисловодске, Пятигорске, Ессентуках, а затем в Крыму. Он приезжал погостить в Алушту к сестре Анне и в Кикенеиз. В Ялте проходили его концерты. Известно об одном из них в гостинице «Россия», где в 1900 году останав¬ливались Алчевские. Сохранился такой документ: «Его Превосходительству Господину

Главноначальствующему г. Ялты и Ялтинского уезда, от артиста императорского театра И А. Алчевского – ПРОШЕНИЕ:

«Имею честь покорнейше просить Ваше превосходительство разре¬шить мне устроить в воскресенье, 26 августа с/г. в зале гостиницы «Россия» концерт, половинная часть с коего поступит в пользу состоя¬щего под августейшим покрови¬тельством Её императорского Высочества Великой княгини Ксении Александровны Ялтинского благо¬творительного общества. В концерте примет участие пиа¬нист Г.Семенов и скрипач Армандо Цани Заки».

Алексей Кириллович и не подозре¬вал, какое будущее ожидает его сына. Первое выступление извест¬ного певца состоялось 4 декабря 1901 года. После смерти отца Иван Алексеевич, студент-химик, решает¬ся на смелый шаг - поступить в оперу.

Вера Дмитриевна вспоминает: «Надо сказать, что в семье очень любили музыку... Иван Алексеевич певал в студенческом хоре. Там он выделялся своим красивым тенором. Голос у него был большого диапазона, пел он с увлечением и легко брал верхние ноты. У нас он иногда встречался с молодым Шаляпиным: Гости собирались вечером и сиде¬ли иногда до утра. Бывало за сто¬лом, среди ужина, раздавалась какая-нибудь заздравная песня, а любимым занятием Ивана Алексе¬евича было взять высокую ноту в тон тонкому хрустальному бокалу, держа его перед собой, и бокал рас¬сыпался. У него был абсолютный слух, и фокус неизменно удавался».

Любопытный эпизод, специалис¬там судить, насколько это возмож¬но. Но где встречался Алчевский с Шаляпиным? «У нас», - это могло быть и в Кикенеизе, и в Харькове, и Петербурге, где жили Алчевские. В воспоминаниях самого Шаляпина на это ответа нет. Он лишь упоми¬нает о совместной работе с Алчевским в спектаклях Дягилева в Париже. Да и сам Дягилев немногословен. Лишь несколько слов об Иване Алексеевиче в письмах, и не больше.

В грандиозном спектакле «Борис Годунов», показанном в Париже, Алчевский выходит на сцену вместе с Шаляпиным в роли Шуйского. Премьера «Бориса» в Grand Opera со¬стоялась 6 мая 1908 года, накануне седь¬мой годовщины со дня смерти отца.

После гастролей в Америке Иван Алексеевич приезжает в Крым.

Вера Дмитриевна вспоминает: «В Нью-Йорке ему платят большие деньги, но на обратном пути в Ев¬ропу он заезжает в Монте-Карло и проигрывает их в рулетку.

Обвинив крупье в жульничестве, он попадает в психиатрическую больницу из которой его выпускают уже без копейки денег, только с билетом в Петроград. В Петроград он попа¬дает летом, все в разъезде и только у своей старой поклонницы Абаза он достает достаточную сумму, что¬бы приехать в Крым. К нам в Кикенеиз он является без смены белья лишь в одном костюме, и мы вытас¬киваем старые вещи моего отца, чтобы несколько его одеть».

Чем же занимался Иван Алексеевич в Кикенеизе, строил ли дачу? Как и все приезжие, он отдыхал, и, кажется, день его был заполнен до предела:

«Прогулки в горы, поездки на яхте, теннисные партии с братом, а в конце оперные партии прямо на теннисной площадке, (услышав которые с бал¬конов соседних дач свешиваются слушатели и неистово аплодируют), да бесконечные споры на музыкаль¬ные темы, вот чем заполнен день Ивана Алексеевича. После отдыха работа: разучиваются новые партии, в которых предстоят новые успехи».

Окончательно Иван Алчевский возвратился на Родину только в 1914 году, «когда вспыхнувшая первая империалистическая война грози¬ла отрезать его от родных и нежно любимой матери». В эти годы он мог подумать и об устройстве дома в Крыму, но был ли он владельцем этой дачи? Вряд ли... Постоянные гастроли, турне по российским городам... Где ему было найти вре¬мя для строительства? Если только он не купил уже готовое здание и не был одним из его последних владельцев. Но кто же построил дачу для Лаврентия Павловича Берии?

«Тропинка приводила меня к берегу под утёс. Тело приятно об¬вевалось утренним воздухом под лучами солнца. Входишь в плотную, прозрачную воду, поплаваешь от одного камня до другого, полежишь на спине, заложив руки за голову, будто на мягкой постели, и идёшь домой по знакомой тропинке. На балконе уже ждёт кофе с теплыми бубликами и швейцарским сыром. А затем ящик через плечо, зонтик и - на этюд...».

Это уже знакомые нам воспоми¬нания художника Рылова. Фамилия Алчевских в книге не упоминается, а где же находится дом, к которому вела тропинка? Все, кто занимался его поиском, считали, что он не сохранился. Хотелось верить, что мне повезёт больше, и, не надеясь на лёгкую победу, я решил для начала найти тропинку, тропинку под утёс...

Археологи говорят, что самое веч¬ное - это яма. Что бы ни случилось, и через тысячу лет легко обнару¬жить её очертание из-за разницы в плотности земли. Я бы сказал, что и дороги, а в нашем случае и тропинки, так же долговечны. Весь Крымский берег изрезан ими, как большой пирог. Их проложили животные и люди, выбирая всегда самый корот¬кий и удобный путь. Думаю, что там, где мы, не задумываясь, спускаемся к морю, ходили до нас и сто, и двести лет назад.

Но имение Алчевскнх занимало две версты морского берега. Чтобы окинуть его взглядом, нужно под¬няться на дорогу к автобусной остановке. С высоты открывался вид на весь берег. «Это был не вид, а рахат-лукум», как любил говорить Чехов, глядя с балкона своей дачи.

К морю спускался склон, поросший кустарником, и редкими кипарисами. Где искать нужную тропинку? Вспомнились слова Н.Рериха: «Если хочешь найти место самое древнее, ищи самое живописное». Но где же здесь самое красивое место? Где мог поставить свою дачу Ревелиотти, где был дом Алчевских, где бы я сам выбрал место, если бы, конечно, мог выбирать? Боюсь, что я оказался не оригинален. Место, которое я выбрал, было уже занято, там стояла «Дача Берии».

Смотровая площадка находилась рядом, на краю утеса. Её ограда появилась уже после войны, но вряд ли это место и раньше не исполь¬зовали по назначению. С высокого обрыва открывался изумительный вид на море, широкий пляж и домик пограничной заставы, кото¬рый венчал каменистый мыс - мыс «Святой троицы». Вдали в розовею¬щей дымке таяли горы и далёкий Форосский берег. Было что-то знакомое в этом пей¬заже. Кажется, у Рылова есть упо¬минание о «пограничной страже». Я без труда нашёл нужную страницу: «Место дикое, нетронутое. Лес, камни, скалы и синее море. Нет никакого жилья поблизости, если не считать домика пограничной стражи по соседству на горе».

Конечно, ещё со времен Ревелиотти, здесь была пограничная застава, она и осталась на прежнем месте.

Я перелез через ограду смотровой площадки и чуть не наступил на большого полоза. Он золотой лентой мелькнул в высокой траве. Кажется, мы оба порядком испугались, но цель была достигнута.

По краю обрыва шла тропинка, она спускалась вниз под утёс...

 

 

4. ПРОЕКТ ВЕКА Газета «Огни», 20 марта 1996 г.

 

Это уже четвертый, последний мате¬риал об Алчевских в Крыму. И пока мы с вами не простились, хочу побла¬годарить тех, кто помог мне в такой сложной работе. Это потомки Алчевского - Тамара Владимировна Душина и Фёдор Семёнович Рофе-Бекетов, краевед Иван Николаевич Севастья¬нов и историк Анна Абрамовна Галиченко, их имена, в Ялте, не нуж¬даются в представлении, сотрудни¬ки дома-музея А.П.Чехова, музея Леси Украинки, библиотеки города Ялты и многие другие. Я не раз использовал сведения, со¬бранные журналистом и знатоком Крыма И.Неяченко.

***

Сто лет назад, 26 мая 1886 года, на заводе ДЮМО была пущена первая до¬менная печь, а в это время на окраине Керчи началось строительство метал¬лургического завода...

В 1927 году в Польше, на перроне Вар¬шавского вокзала 19-летним гимназис¬том был смертельно ранен пятью выс¬трелами в упор полпред СССР П.Л. Войков. Он успел сделать два ответных выстре¬ла и, через несколько часов, скончался в больнице.

Два этих события связаны между со¬бой и имеют отношение к цели нашего поиска...

По официальным источникам отец Петра Войкова Лазарь Петрович - ук¬раинский крестьянин, сумел получить среднее образование и поступить в Петербургский горный институт. По другим сведениям дед известного дип¬ломата был родом из Сербии и бежал во время какого-то восстания, долго скитался по свету, пока не попал в Ма¬лороссию. В последнее время называют и «настоящее имя Войкова» - Пинхус Вайнер.

Его мать - Александра Филипповна была образованной женщиной, окон¬чила Керченский институт благородных девиц, много читала, любила музыку. Жили Войковы дружно, у них было четверо детей. Но вскоре семью потряс¬ло трагическое событие. Покончил с собой младший сын Павел. А когда пе¬ред очередным торжеством в зале гим¬назии стали снимать занавес с огром¬ного, во весь рост, портрета Николая II, он оказался разрезан ножом от головы до ног. Там же была записка, в кото¬рой сообщалось: «Прошу никого не винить, это сделал я, Павел Войков».

Наверное, смерть брата повлияла на судьбу будущего дипломата. На строи¬тельство завода из Москвы и Петербурга приезжало много революционно на¬строенных рабочих, в городе создавались нелегальные кружки. Войков бывал на заводе, где работал его отец, и здесь встречался с товарищами по подполь¬ной работе. Вскоре он был исключён из гимназии за участие в забастовке учащихся. За ним было установлено не¬гласное наблюдение. В своё время и его отец, «украинский крестьянин» Лазарь Петрович Войков, был исключен из института за участие в студенческих беспорядках, переехал в Тифлис, окончил учительскую семи¬нарию и получил место учителя матема¬тики в Керчи. Он работал в ремеслен¬ном училище, но вскоре был уволен и оказался на металлургическом заводе. Можно предполагать, что здесь и пе¬ресеклись пути Лазаря Войкова и Алексея Кирилловича Алчевского. Не ясно, имел ли Алчевский отношение к строительству завода в Керчи, но изве¬стно, что ему принадлежали угленосные земли в этом районе.

Когда Лазарь Петрович, зная, что за сыном установлено наблюдение, реша¬ет уехать из Керчи, мы встречаем его в Кикенеизе в имении Алчевских. Здесь он был не только агрономом, устрои¬телем дорог, но и доверенным лицом. Когда Алчевские помещают в путеводи¬теле по Крыму объявление о продаже участков, то предлагают обращаться в Кикенеиз... к Войкову.

Лазарь Петрович жил в «большом се¬ром доме у дороги». Со слов его дочери Валентины Лазаревны Гавронской, это был небольшой «домик». Она вспоминала: «С двух его террас открывался вид на море. За домиком площадка, окружённая кипарисами, по другую сторону сада свободное место, которое старик Вой¬ков занял под огород. Он очень лю¬бил домашнюю птицу, разводил кро¬ликов, завёл несколько ульев...

И что за прелесть был этот клочок земли. Небольшой абрикосовый сад, а за ним на склоне виноградник. Домик небольшой, но уютный, уто¬пал в вишне и черешне, и везде кус¬ты смородины, крыжовника и кизила. Сад был сильно запущен, прямо джун¬гли. На верху склона из-под огром¬ного камня кристально ледяная вода ручейком сбегала через весь участок и водопадом падала на шоссе, где был установлен длинный жёлоб - водо¬пой для почтовых лошадей»...

Перечитывая это описание, неволь¬но начинаешь сомневаться, а не идёт ли здесь речь об одном и том же здании - доме Алчевских. У Войкова он с «двумя террасами», Рылов пишет о доме с двумя балконами, сама Е А.Алчевская сообщает: «Дом жилой о 5 комнатах, с кухней и двумя террасами». Не мог ли Лазарь Петрович, если он был у Алчевских управляющим, жить в том же доме, ведь они приезжали только на летние месяцы. Оставим это как вер¬сию, их будет ещё немало. Не раз я находил и жёлоб для воды, и похожий склон, даже каретный сарай, и всё это, к сожалению, не имело отношения к дому Алчевских.

Пётр Войков был принят в Ялтинс¬кую гимназию, и со всем пылом оку¬нулся в политическую жизнь. Он был: «Высокий, стройный, со слегка вью¬щимися светлыми волосами, живы¬ми проницательными голубыми гла¬зами, открытым приветливым лицом, и внешне производил на окружающих приятное впечатление».

Самуил Маршак, который учился с Войковым в гимназии, вспоминал: «Войков был не по-взрослому серьё¬зен, приветлив, добр».

Здание гимназии и сейчас украшает доска, напоминающая о пребывании здесь Войкова и Маршака. Правда, пребывание это было недолгим.

После революции 1905 года Ялта была объявлена на чрезвычайном положе¬нии, и Войкова вновь исключают из гимназии. В доме его родителей в Кикенеизе был обыск. После бурно¬го разговора с отцом Пётр с одним узелком белья покидает родительский дом. Он находит работу в порту, вече¬рами учится, готовится к экзаменам. Вскоре происходит событие, о ко¬тором Войков старается не вспоминать в своей биографии. Он участвует в покушении на любимца царя градона¬чальника Ялты князя Думбадзе. Това¬рищи его были арестованы, а ему уда¬лось скрыться и пробраться в Кикенеиз.

Отец помог устроить сыну побег. На¬чальник почтового отделения, приятель отца, не зная о случившемся, взял Петра в Севастополь. И когда на рассвете в Кикенеиз нагрянула полиция, он был уже по дороге в Харьков.

Войков уезжает за границу, следы его теряются. Лишь в мае 1917 года он появляется на политической арене. Вместе с Лениным и Свердловым он пересекает границу Германии в «запломбированном вагоне»...

Летом 1917 года Войков приезжает навестить родителей в Кикенеиз.

***

Я не могу связывать гибель Дмитрия Алчевского с именем Войкова. Неиз¬вестно, был ли он в Крыму в сентябре 1920 года. Смерть Алчевского среди тысяч других была ничтожной каплей в том деле, которому посвятил себя Войков и в которое, наверное, верил. На его совести достаточно и других грехов.

После приезда в Крым летом 1917 года он объявляется в Екатеринбурге. Да, рядом с Ипатьевским домом, где то¬милась в ожидании своей участи семья Романовых. Войков входил в состав местного совета, который принял ре¬шение об их смерти. Нет, он не стре¬лял из нагана и не добивал невинные жертвы штыком.

После смерти царской семьи к мес¬ту, куда были отвезены трупы, при¬везли до 40 ведер бензина и 11 пудов серной кислоты. Разрубленные части тела уничтожали при помощи бензина, а более крепкие обливали кислотой.

Снабжение бензином и кислотой было обеспечено заботами комиссара Войкова, - «спокойного, доброго, с голубыми глазами»...

Пять выстрелов, которые были сдела¬ны в упор «фанатиком монархистом», не были акцией польского правитель¬ства, как пыталась представить советс¬кая сторона.

Это было возмездие...

***

«Пароход приближался к широкому отлогому и бедному растительностью Кикенеизскому мысу, под которым вид¬на деревня Кикенеиз. Рядом с дерев¬ней, с западной её стороны белый дом покойного художника Куинджи. Ближе к морю на мысу идёт ряд дач Кикенеиза (серое здание с красной кры¬шей среди кипарисов и далее 2 белых дачки), затем пустынный участок Куинджи, далее Кацивели»...

Это описание из «Панорамы южного берега» 1920-х годов. Изображение бе¬рега я отыскал в путеводителе 1914 года под редакцией К.Ю.Бумбера. Там вид¬ны и белые дачки, и серое здание и дом Куинджи.

Вообще, с легкой руки Рылова сложи¬лось мнение, что у Архипа Ивановича не было дома в Крыму. В книге Рылова описана времянка из щитов, которую привозили и ставили только летом. Но было время, когда Куинджи жил на бе¬регу просто в шалаше вместе с женой, и местные татары принимали его за отшельника. А дом Куинджи описан во многих путеводителях и находился да¬леко от здания с островерхой крышей.

У Г.Москвича читаем: «За Кекенеизом, ниже верхнего шоссе большое белое здание, окруженное очень молодыми деревьями - дача Куинджи. Западнее за группой небольших 3-4 построек у моря…. «Кастрополь» пансион Первухина».

Там находился ещё один участок Куинджи:

«За имением Д.А.Алчевского распо¬ложено имение г-жи Дыхановой, за ним участок Клячко, второе имение Куинджи...». Видимо, здесь и нужно искать его дом.

Но где были «две белые дачки»? И мы совсем забыли о главном, куда же вела тропинка?

Тропинка спускалась вниз под утёс... Она вела к поляне, окруженной стары¬ми деревьями, которые помнили, навер¬ное, и первых владельцев. Крутые сту¬пени лепились к краю обрыва и вели к морю. Далеко внизу пенились волны в ма¬ленькой уютной бухточке, которую отды¬хающие облюбовали для «дикого пляжа».

 

 

От смотровой площадки шла дорож¬ка к небольшому двухэтажному зданию со следами уже несуществующего бал¬кона. Характерная кладка из дикого камня подтверждала, что построено оно в начале века. Когда-то здесь размещалась администрация санатория, к домику была сделана пристройка, и прежние его очер¬тания можно только предполагать.

Была ли эти одна из «дачек»? Исследователь Южного берега, жур¬налист И.Неяченко считал, что это «сторожка», которая стояла у ворот в «купеческое имение», огороженное за¬бором. Но не могли ли её использовать для этой цели уже позже? Оставалось найти вторую дачку. Она оказалась в сотне метров, среди хозяйственных построек, которые облепили старый дом с «островерхой крышей»

Её было трудно заметить. Виднелся лишь угол здания с такой же кладкой из дикого камня. Но я был так же да¬лек от цели, как и в начале поиска.

У Г.Москвича в путеводителе 1910 года сказано:

«Среди зелени мелькают кое-где затейливые дачки, оживляющие местность».

Затейливыми «мои дачки» не назо¬вёшь. Под это определение подходила лишь одна, построенная именно в 1910 году генералом Чернявским.

Упоминая о нём, неизменно добавляют «Красный генерал».

Георгий Фёдорович Чернявский родил¬ся в 1860 году. Он окончил Харьковс¬кое реальное училище, затем Никола¬евское инженерное училище и военно-инженерную академию в Петербурге. Ещё в молодости он мечтал переехать в Крым. А после перенесённого тяжело¬го воспаления легких по совету врачей приезжает на Южный берег и покупа¬ет участок земли в имении Алчевских. По своим чертежам, в 1908-1910 годах строит дачу и сам руководит всеми работами.

С 1880 года Георгий Фёдорович «слу¬жит царю и отечеству». В 1912 году он генерал-майор, начальник инженеров Варшавской крепости. С начала и до конца войны – «производитель позици¬онных работ» на Северном фронте, инспектор инженеров Мин-ского воен¬ного округа. После революции перехо¬дит в ряды Красной Армии. С 1918 года - начальник Всероссийского квартирно¬го управления в Москве, затем инспек¬тор инженеров XII армии. С этой дол¬жности, по состоянию здоровья, он ухо¬дит в отставку и переезжает в Крым.

Умер он в 1921 году и похоронен ря¬дом со своим домом в Кикенеизе.

По инициативе директора дома отды¬ха А.П.Величко могила его была благо¬устроена и содержалась в порядке. На ней была установлена гранитная плита с надписью: «Красный генерал Черняв¬ский Георгий Фёдорович». В 1989 году здесь побывали его внуки. Но эпитет «красный» оказал генералу плохую услугу. Вскоре плиту на могиле разбили и куда-то забросили. Я так и не смог разыскать её обломки.

Мне было о чём поговорить с Артуром Петровичем Величко, он сделал много для сохранения памяти о заслуженном генерале, но, к сожалению, его уже не было среди живых.

После смерти Чернявского в ноябре 1921 года на даче осталась его больная жена и три дочери. Жена его, Юлия Ивановна, принадлежала к известной русской фамилии. Её отец был родствен¬ником ученого и путешественника Семёнова-Тяньшанского, а мать - Людмила Павловна Крылова состояла в родстве с известным баснописцем.

Георгий Фёдорович был хорошо зна¬ком с Бонч-Бруевичем и имел «охран¬ную грамоту» на дачу от Советской вла¬сти. Но время тогда было тревожное, вокруг действовала банда из местных татар. В 1922 году на дачу было произ¬ведено вооружённое нападение. Угро¬жая убийством женщин, забрали всё имущество. Они переехали в Симеиз и устроились на работу в санаторий. Дача перешла в ведение «Общества крестьян» татарской деревни Кикенеиз.

Наверное, в тоже время покинули своё имение и Алчевские. Дмитрия Алексее¬вича уже не было в живых, а его жена с дочерью Христей переехала в Ялту и поселилась в доме с непонятным и странным названием – «Серые дрозды». Здание это было построено в начале XX века Судзиловскими. В путеводителе Моск¬вича упоминается «частный пансион Судзиловской». Видимо, о нём и идёт речь. Алчевские поселились в комнатах вто¬рого этажа. Вдали виднелось море, и под окнами старое, уже сухое дерево облю¬бовали «серые дрозды».

 

***

Мы шли очень долго, всё выше поднимаясь по узким улочкам. Я еле успевал за Тамарой Владимировной - правнучкой Алчевского. И вот мы у высоких каменных ступеней. Здесь можно замедлить шаг... Перед нами здание, о котором я уже, кажется, так много знал, но видел впервые – «Серые дрозды». Тонкий орнамент вился по старой штукатурке, которая местами осыпа¬лась, ветхие ступени, разрушенные перила... Этот чудный образец «модерна» сто¬ял на задворках, вдали от туристских маршрутов, и никому, кажется, не было дела до его скорой и неизбежной гибе¬ли. Гирлянды бельевых веревок укра¬шали балкон и тянулись через двор, к старому дереву...

Дрозды, как и раньше, прилетают каж¬дый год, но никто из новых обитателей дома уже не помнит прежних владель¬цев. С волнением поднимался я по стёр¬тым мраморным ступеням. В тёмных коридорах были свалены какие-то вещи, а в самом дальнем углу стоял старый платяной шкаф. Он, как уз¬ник, был прикован к стене. Высокий, до самого потолка, из другого мира, из иного времени... Хотелось открыть тяжёлую дверь и войти в прошлое...

 

***

Кому не знакомы слова поэта: «Я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть»…

Идея идеального города родилась, ко¬нечно, не в советское время. Можно сказать, что она стара, как мир. И в начале XX века она витала в воздухе. Крым идеально подходит для вопло¬щения любой фантазии. Он мог стать «колыбелью» идеального города, «города-сада». В книге «Неудачная попытка г. Ялты остаться городом-садом», изданной в 1912 году, читаем: «Городам-садам» (Garten-Stadt) за последнее время по¬счастливилось и не только в Западной Европе, где «города-сады» уже твёрдо закрепили за собой право на жизнь, но и в России, где хотя и нет пока ни одного «города-сада», но зато хоть про¬паганда их уже даёт о себе вести...». Попытки создания такого города были. Рядом с имением Алчевских, в Симеизе, на заранее спланированных участках, к которым был подведён водопровод, ка¬нализация, дороги, началось строитель¬ство элитарного курорта. Непременным условием при возведении дач и пансио¬нов было согласование их проектов с владельцами участков наследниками С.И.Мальцева. Разрешалось строить только по индивидуальным проектам.*

 

* В 1996 году я провёл лето в Симеизе, собирая материал по его истории, встречался с потомками бывших владельцев имений, находил интересные документы, письма, фотографии, зарисовывал детали архитектуры (кованные решётки, лепку и т.д.). Была задумана книга «Лето в Симеизе», к сожалению пока не реализованная.

 

За 10-15 лет было возведено несколь¬ко десятков прекрасных зданий. Рево¬люция прервала этот набирающий силу процесс. Сейчас уникальные памятни¬ки архитектуры заброшены, разрушаются, а многие просто уничтожены.

Алексей Кириллович был, конечно, знаком с Мальцевыми. Ведь их отец С.И.Мальцев (1810-1893 гг.) был извес¬тен не только стекольными, но и ме¬таллургическими заводами. Первые рус¬ские паровозы, первый винтовой дви¬гатель, первые русские рельсы, сталь которых славится и сегодня, - всё это Мальцев. На своих заводах он первый вводит для более трудных работ 8-часо¬вой рабочий день, строит рабочим небольшие каменные домики городско¬го типа на 3-4 комнаты, с усадебной землей (до тысячи кв.сажень), даром от¬водит выгон и отпускает топливо, в за¬водских центрах открывает школы. Алчевский шёл тем же путем. Вспомним Старую и Новую колонии с их уютными домиками, школы в Алексеевке, Харькове... Симеиз начал строиться ещё при его жизни, когда незабываемой весной 1900 года он приехал в Крым.

В.Н.Кузьменко в книге «Новый Симеиз» (1913 г.) писал: «В 1900 году у владельцев имения явилась идея использовать эту мест¬ность для основания здесь дачного поселка».

Велись работы и в Кикенеизе, на зем¬ле Алчевских. Большой участок земли (90 десятин 168 кв. сажень) принадлежал Алексеевскому горнопромышленному обществу. Возможно, он перешёл к нему уже после смерти Алчевского. По доверенности правления общества им владел его сын Дмитрий. Вторая часть имения принадлежала его жене Евгении Александровне. В 1903 году в Харькове издаётся план имения Алчевских в Кикенеизе, на ко¬тором указаны улицы, аллеи и проспект (улица Горная, Морская, Церковная и т.д.). К этому времени уже был прове¬дён водопровод и вся земля разбита для продажи на 101 участок.

Когда в 1920 году в Крыму установи¬лась Советская власть, имение в Кике¬неизе национализировали. По этому поводу был составлен соответствующий документ. В нём интересно описание имения, сделанное самой Е.А.Алчевской:

«...Имение имеет чрезвычайно боль¬шое значение в курортном отношении и как сырой материал представляется совершенно исключительным... Усилия прежних владельцев были си¬стематически направлены на то, что¬бы подготовить сырой материал для культурного поселения, в коем духов¬ные интересы могли сочетаться с трудовыми.

Территория первоначально куплен¬ного имения была разбита на участ¬ки, из которых продано свыше 100 общей площадью более 55 десятин. Проведены широкие шоссированные пологие дороги, магистраль водопровода,¬ вода. У частных участков принята средняя норма 1200 сажень, необхо¬димых для того поселенца, который жизнь в прекрасном уголке пожелал бы соединить с трудом в саду, огоро¬де, винограднике. Наиболее живопис¬ные участки оставлены в обществен¬ное пользование и для общественных учреждений. Нетронутой осталась площадь, на которой намечен акклиматизационный сад, желательный для Крыма, так от¬стающего в этой области...». Примечательна подпись под этим документом:

«Заведующая Советским имением Кекенеиз – Алчевская».

Но скоро времена изменятся, её выш¬вырнут из собственного дома, оставив без средств к существованию. В име¬нии разместится дом отдыха ОГПУ, потом МВД а в одном из старых зданий уже знакомая нам «дача Берии».

С 1960 года здесь находится дом от¬дыха «Понизовка». И если пройти по его аллеям и дорожкам, которые во многом повторяют старую планировку, можно представить город-сад, о кото¬ром мечтали Алчевские. Он, как невидимый град Китеж, скрыт под этой землей. Но, почему же не были застроены бо¬лее ста участков, и не появился на этом берегу цветущий элитарный курорт?

Кто из приезжающих в Крым не меч¬тал о том, как хорошо, не выходя из вагона, проехать до Ялты, Алушты или по всему Южному берегу. Кажется, фан¬тастика? Да нет, был такой проект, и не один, а целых пять.

Ещё в конце девятнадцатого века предлага¬ли провести железную дорогу в Ялту, и не только из Симферополя, Севасто¬поля, Бахчисарая, а даже через горы, из Магоби, на зубчатых колёсах. Об этом только и говорили в то время. И Алчев¬ский, покупая участок земли в Кикене¬изе, видимо, надеялся, что он не только поднимется в цене, после проведения железной дороги, но и станет более доступным и удобным для отдыхающих.

«Проект века» по разным причинам так и не был осуществлен. Помешала война с Японией, события 1905 года, первая мировая и революция. Да и потом всё как-то было не до этого. Но подготовительные работы велись. Недалеко от Кикенеиза в Кастрополе, где открыл пансионат инженер Перву¬хин, в 1903 году располагался штаб изыскательной партии по строитель¬ству железной дороги. Возглавлял партию талантливый инженер, известный писатель Н.Г.Гарин-Михайловский. В Кастрополе он работал в то время и над повестью «Инженеры», но, к сожа¬лению, об этих событиях в ней ничего не говорится. Интересно, что среди владельцев учас¬тков и дач в Симеизе и по всему Юж¬ному берегу много инженеров путей сообщения. Наверное, это не случайно. Но Гарин-Михайловский, конечно, не по своей инициативе вёл изыскания, кто же стоял за ним и финансировал столь грандиозное предприятие. Ответ вскоре был найден – Алексеевское горнопромышленное общество. Напомню, что названо оно так по посёлку Алексеевка, что в 8 километрах от нынеш¬него Алчевска. Здесь зарождалось буду¬щее предприятие. Тут было имение Алчевских, школа, построенная на их средства, где обучала детей и крестьян Христина Даниловна. Алексеевскому гор¬нопромышленному обществу принадле¬жали земли и шахты в этом районе, и задолго до возникновения завода ДЮМО, который положил начало Алчевску, оно стало возводить рядом с железной дорогой у станции Юрьевка коксовые батареи. Во главе общества стоял купец первой гильдии, известный промышленник и банкир Алексей Кириллович Алчевский.

К тому времени, когда велись изыска¬ния в Крыму, его уже не было в живых, но идея создания железной дороги ро¬дилась гораздо раньше, и он, наверное, имел к этому самое прямое отношение.

В одном из документов того времени – «Записке об экономическом значении железной дороги» говорилось:

«Проезжающего по южнобережному шоссе туриста не может не поразить масса пустых, необработанных и неза¬селённых мест. Каждое из этих мест обладает, однако, всеми необходимы¬ми задатками для столь же высокой культуры, как излюбленные публикой Ялта, Гурзуф, Алушта и другие счас¬тливые места, доставшиеся в руки людей достаточно богатых и энергичных.

Несомненно, что с проведением элек¬трической железной дороги, дающей удобства, скорость и дешевизну, вся остающаяся заброшенная громадная территория в ближайшем будущем заселится и превратится в культурную площадь... Открытие дешёвого доступа ко все¬му побережью вызовет, несомненно, быстрое увеличение числа приезжих, так как в настоящее время жизнь на побережье доступна только людям с хорошими средствами...

Несомненно, что все эти условия жиз¬ни на Южном берегу, - которые воз¬никнут после проведения железной до¬роги, - будут иметь своим непремен¬ным последствием значительное уве¬личение ценностей казенных, удельных и общественных земель».

В 1896 году кв. сажень земли на окраи¬не Ялты стоила 15 рублей, в 1908 -уже 25 рублей. Предполагалось, что с проведением железной дороги удорожание земли пойдёт ещё быстрее.

Дорога была необходима государству. Ежегодно отдыхающие вывозили за гра¬ницу до 100 млн. рублей. Если бы даже часть этих денег осталась в Крыму, выгода была бы несомненной.

Наверное, об этом не поздно подумать и сегодня.*

 

* В последнее время всё больше пишут и говорят о проведении железной дороги по Южному берегу Крыма. Возможно, и станет реальностью проект, который был разработан более чем 100 лет назад. (Ю.Белов, 2007 г.)

 

Автобус уносил меня всё дальше от Кикенеиза. Он мягко катил по новому Севастопольскому шоссе. Оно было проложено в 1950-е годы, гораздо выше старого почтового тракта, именно там, где должна была пройти Железная до¬рога. Даже остановки в память о «первопроходцах» сделали в тех мес¬тах, где на старых планах были указа¬ны станции. Значит, не совсем уж зря трудились люди. Казалось, стоит зак¬рыть глаза, и услышишь далёкий голос: «Следующая станция...»

Я уезжал, так и не решив все загадки. Кажется, их стало ещё больше. Я дол¬го пытался найти хоть один документ, подтверждающий факт продажи зем¬ли Алчевскими. Фотограф И.Фомин из Гаспры рассказывал мне, что пересни¬мал по просьбе А.П.Величко купчую, под¬писанную Алчевской, но негатив не со¬хранился, и о самой фотографии ниче¬го не известно. В библиотеке дома от¬дыха «Понизовка», у Жозефины Даниловны Панариной я встретился с вла¬дельцами ещё одной «дачки», которую сразу не заметил. Она стояла в стороне от дороги, скрытая густой зеленью. Вла¬дел ею профессор истории Б.Веселовский, который умер в 1956 году. Он купил эту землю у Алчевской, что удостоверяла купчая. Она перешла к новым владель¬цам. Это четыре семьи, которые по объявлению, сообща купили дачу еще в 50-е годы. Они живут в Москве, и до¬кумент этот для меня пока за «семью печатями».

Уже в Ялте у одной старушки я уви¬дел старую открытку с очень знакомым пейзажем. Это была работа Рылова «Штиль», которая хранится в Пензенской картинной галерее. Всего лишь не¬сколько камней в воде и часть высоко¬го берега. И вот я снова в Кикенеизе, и после недолгих поисков стою на том же месте, где восемьдесят лет назад Рылов рисовал свой пейзаж. Я сравнил его с открыткой, проверил линию го¬ризонта, даже глянул под ноги, но почва была каменистая, и следов на ней, конечно, не было.

Рядом стоял «домик пограничной стражи» дул сильный ветер, и волны разби¬вались о камни. Вспомнились слова Рылова: «Входишь в плотную прозрачную воду, поплаваешь от одного камня до другого, полежишь на спине... и идёшь домой по знакомой тропинке».

Тропинка пробегала рядом, извиваясь по краю утёса, спускалась в небольшой овраг и снова появлялась на пригорке, игриво, как бы смеясь надо мной, скрывалась среди деревьев.

Я шёл всё дальше от берега. Мелкие камешки сыпались из-под ног.

Я понял, что искал не там. Это здесь ходили Рылов и Ревелиотти, Дмитрий Алчевский и Куинджи...

Где-то очень близко, за деревьями, стоял дом из пяти комнат с двумя балконами, увитый розами и каприфолием...

Там была дача Алчевских.

(Продолжение следует).

 

Продолжение следует потому, что я должен вернуться на этот берег. Еще не раз пройти по дорожкам, проложенным отцом известного дипломата, побывать в Ореанде, где было ещё одно имение Алчевских, сходить на могилу Эшлимана и увидеть стройный силуэт колоколь¬ни из окна старой коммунальной квартиры на улице Рузвельта.

Продолжение следует...

Потому, что в Крыму весна и скоро всё зацветёт.

Ведь начинается бархат¬ный сезон на "Русской Ривьере".

 

 

Проехать вновь по дороге, проложенной в местах изысканий Гарина-Михайловского, мне было суждено только через 10 с лишним лет. Правда, до Кикенеиза я тогда не добрался. Уже работая над вёрсткой этой книги, совершенно неожиданно для себя, оказался в Севастополе на свадьбе близких мне людей, а оттуда со свадебным кортежем направился по дороге в Форос, куда съезжаются из Севастополя все молодые пары после посещения памятника Нахимову, Сапун горы и Мамаева кургана. Такая хорошая традиция существует в городе-герое. Я, конечно, не отказался от этой поездки, тем более, что на Южный берег таким способом ещё не попадал. (Не считая того, что спускался когда-то пешком от Байдарских ворот к знаменитой церкви построенной чайным фабрикантом Кузнецовым на обрыве, как Ласточкино гнездо, и заходил в Форос, так его толком и не рассмотрев через решётки здравниц). Но объять взглядом дорогу, проложенную почти над пропастью, по краю скалы и понять всё её величие, и грандиозность замысла известного писателя и инженера я тогда конечно не мог. И теперь, приближаясь на машине, которая неслась с большой скоростью, к морю я, наверное, с большим нетерпением, чем все остальные ожидал, когда перед нами раскроется бесконечная, голубая ширь.… И вот справа у скалы мелькнула белая часовенка, и небо, казалось, распахнулось, и будто по воздуху мы неслись дальше над обрывом, огибая прекрасную бухту Ласпи. Где-то внизу уже виднелся Форос, слева громоздились причудливые скалы и в дымке таяли крымские дали…

На обратном пути я попросил водителя остановить на перевале, который носит имя Н.Г.Гарина-Михайловского и, минуя часовню, поднялся по каменным ступеням, отполированным тысячами ног, на уступ скалы, где была небольшая смотровая площадка, с которой открывался великолепный вид на простирающийся внизу Южный берег. Здесь же на скале был установлен большой барельеф с портретом Гарина-Михайловского и памятная плита с надписью. Конечно, на ней ничего не было сказано об А.К.Алчевском, но ведь и сам я мог только предполагать о его участии в этом грандиозном проекте. Правда, я всё равно думал о нём, поднимаясь по каменным ступеням. И мне казалось, что он стоит где-то рядом…

Здесь остаётся вспомнить слова самого Гарина-Михайловского: «Придёт время и справедливая история воздаст каждому должное».

***

 

К сожалению рамки этой публикации, не позволяют рассказать больше о Н.Г. Гарине-Михайловском (1852-1906). Работая над книгой, я, конечно, просмотрел всё, что можно о нём в Интернете. Скажу лишь, что это был замечательный человек, и память о нём хранят не только в Крыму. Жители Новосибирска считают его основателем своего города. Здесь, в не менее сложных условиях, он проводил изыскания ещё в 1891-1893 годах. И от его расчётов и не желания идти на компромисс во вред делу, зависело, где будет находиться будущий город. В Новосибирске его имя носит площадь перед вокзалом, станция метро, школа и одна из библиотек.

 

 

5. ДОМ С КРАСНОЙ КРЫШЕЙ Газета «Огни», 15 февраля 1997 г.

 

Если вы помните очерк «Алчевские в Крыму», опубликованный около года назад, то, наверное, не забыли о тех безуспешных поисках, которые я вёл в районе Кикенеиза, надеясь разыс¬кать дом Алчевских или хотя бы мес¬то, где он находился. Конечно, другие проблемы могли заслонить в вашей па¬мяти это незначительное событие, но я об этом не забыл. И когда снова ока¬зался в Симеизе, хорошо знал, что не смогу покинуть гостеприимный берег Тавриды, не побывав ещё раз на мысе Святой Троицы.

Уже оставалась неделя до моего отъезда, и я позвонил в Ялту правнуч¬ке Алчевского Тамаре Владимировне Душиной, надеясь, что она отправит¬ся со мной на поиски. Но она получила приглашение на празднование столе¬тия Алчевска и была занята сборами в дорогу, также надеясь, что я поеду с ней в это радостное путешествие. Но поскольку я приглашений не получал и не был связан никакими обязатель¬ствами, то выбрал Кикенеиз.

Дорога была мне уже знакома, да ещё повезло, и часть пути я проехал на попутной машине. Заранее было вы¬писано всё, что касалось моего поис¬ка, но даже в хорошо известном до революции путеводителе по Крыму Гри¬гория Москвича было много противо¬речий.

В издании 1910 года в разделе «Из Севастополя в Ялту морем» говорилось: «...далее - отлогий мыс Кекенеиз с благоустроенным имением Алчевской».

В разделе «Из Севастополя в Ялту по шоссе»: «...внизу - выдающийся в море мыс, где расположено благоустроенное имение Алчевской». И тут же на странице 248 читаем: «им. Кекенеиз Е.А.Алчевской располо¬жено на самой южной оконечности полуострова (мыс Св.Троицы)».

Ориентиры очень расплывчатые – «мыс Кекенеиз», «возле мыса Кекене¬из» и «мыс Св. Троицы». Как оказалось далее, определить, где находится мыс Кекенеиз, а где мыс Св. Троицы, было сложно. «Знающие люди» все показывали в разные сто¬роны.

Но был ещё один ориентир – «дом с красной крышей».

 

* * *

Я не знаю, как меня занесло в этот овраг. Видимо, хотел сократить путь. Но недавно прошёл дождь, там было сыро, скользко и никакой возможнос¬ти перебраться через многочисленные ямы и рытвины. Отступать было по¬здно, но когда я, наконец, выбрался на противоположный берег, и предстал перед изумлёнными дачниками, понял, что с этой стороны к ним ещё никто не приходил. Они показали мне более ко¬роткую дорогу, но предупредили, что она не намного лучше. Предстояло про¬бираться по узкой тропинке над бушу¬ющим морем чуть ли не по отвесной стене. Да и тропинка местами куда-то пропадала. Когда я наконец попал на закованную в бетон набережную са¬натория «Зори России» и почувство¬вал под ногами нечто надёжное, то вздохнул с облегчением. Вряд ли нашлась бы уже причина, которая могла заставить меня проделать весь путь обратно. Первый человек, которого я встретил, указал мне на лодочную станцию. Она виднелась где-то в ки¬лометре, так, где кончался пляж. Уж моряки-то должны были знать, где на¬ходится мыс Святой Троицы. Но и они показали туда, где вряд ли когда вообще было человеческое жилье.

Я уже со¬бирался уйти ни с чем, но тут маль¬чишка, который «вертелся под ногами», вспомнил про «дом с красной крышей» и старые деревья вокруг - остатки ка¬кого-то парка. Я уже слышал о том, что когда строили корпуса санатория «Зори России», выкорчёвывали вековые де¬ревья, поэтому и искал в этом районе, но не думал, что от них что-то сохра¬нилось. Весь берег был застроен гро¬мадами корпусов. Они «гармошкой» спускались к морю и обойти их, ка¬жется, было невозможно. Я опять попадал в какие-то ямы, тупики, пе¬релазил через заборы, с замирани¬ем сердца обходил скопления собак, пока достиг цели.

Передо мной была аллея из старых кипарисов. Когда-то здесь проезжали экипажи, слышался беззаботный смех, мелькали белые зонтики и шляпки. Мо¬жет быть, на этом месте, по земле, на которой я стою, проходил Алексей Ки¬риллович Алчевский... Наверное, так это и было.

В конце аллеи виднелся серый дом с красной крышей...

 

***

Когда я только начинал эти поиски, то не был до конца уверен, что имение в Кекенеизе и попытка строительства здесь «города - сада» связаны с именем Алексея Кирилловича Алчевского. Имение принадлежа¬ло его сыну Дмитрию, и сам Алчевс¬кий нигде в документах не упоминал¬ся. Больше я полагался на свою интуи¬цию и не ошибся. «Недостающее зве¬но» было найдено. В «Очерках мобили¬зации земельной собственности по южному берегу Крыма за время с 1897 по 1909 год», изданных в Одессе в 1911 году, я разыскал эти строчки:

«В начале текущего столетия разра¬жается крах блеснувшего пышным ме¬теором финансового воротилы Алчев¬ского. Принадлежавшее ему в этой даче крупное имение перешло по пра¬ву преемства к Алексеевскому горно¬промышленному товариществу».

«Блеснувшего пышным метеором»...

Такого образного сравнения и ха¬рактеристики Алчевского я ещё не встречал

Далее в «Очерках» говорится, что имение разбито на участки и «Увенчав¬шийся успехом опыт товарищества нашёл подражание. Собственник дру¬гого крупного имения «Кацивели» ин¬женер Половцев парцеллирует своё имение». Но Кацивели находится ближе к Симеизу, где в начале века созда¬вался новый элитарный курорт. Почему же не его владельцы Мальцевы были примером для подражания Половцеву. Значит, можно предположить, что идея Алчевского всё-таки роди¬лась раньше. Не зря его называли «пионером во всех начинаниях».

 

Но мы немного отклонились от цели нашего путешествия, пора вспомнить эти строчки из «Панорамы южного бе¬рега» 1920-х годов: «Ближе к морю на мысу идет ряд дач Кекенеиза (серое здание с красной крышей среди кипа¬рисов и далее 2 белых дачки)»…

 

***

Трудно передать чувство, с которым поднимаешься по гладким каменным ступеням. Они видели многое, о чём мы давно забыли.

Мне повезло. Дом оказался обитаем. Одна пожилая женщина присматрива¬ла за всем этим прежним великолепи¬ем. Она никогда не слышала фамилии Алчевских, но дала мне ключи, и я дол¬го бродил по пустым комнатам. Снару¬жи здание казалось более благополуч¬ным, но, войдя в тёмный коридор, я увидел, что здесь всё разрушено и ца¬рит запустение. Полы были сорваны, и пробираться пришлось по кое-где со¬хранившимся балкам. Кованые решет¬ки давно вырвали из мраморных плит. Вот полукруглая ниша в стене, навер¬ное, для умывальника, спальни, гости¬ная, чудный вид на море...

Здание было на балансе санатория гражданской авиации «Мрiя», много¬этажный корпус которого строился рядом, видимо, уже не первый год. Раньше здесь находился питомник, выращивали саженцы кипарисов. По¬том в «доме с красной крышей» решили сделать гостиницу. Но, видимо, «Бог не дал ума» устроителям этого проек¬та. Перегородив большие комнаты на маленькие клетушки, поставили ка¬менные стены прямо на старые, сгнив¬шие деревянные полы, которые провисают и разрушаются. Наделав столько глупостей, на дом этот просто махнули рукой. Дальнейшая судьба его непонятная, а может и не такая уж долгая.

Изучив напоследок полуразрушен¬ный подвал и не найдя ничего интерес¬ного, я распрощался с хозяйкой дома и стал выбираться к шоссе, где на фоне голубеющих гор

виднелась татарская деревня, ныне Оползневое, а в про¬шлом Кекенеиз. Я знал, конечно, что всех татар выселили во время вой¬ны, и не многие пережили дальние странствия, но кто-то вернулся. Мо¬жет, их память сохранила то, что я так долго искал. Мне показали неказистый домик, ко¬торый приютился на возвышенности. Дороги к нему не было, но, «закалённый в испытаниях», я уже с лёгкостью по¬шёл на штурм крутой насыпи.

Хозяин дома Шамиран Хошу был где-то на огороде, но его жена сходила за ним и, пока он сам появился в дверях, успела, по татарскому обычаю, напо¬ить меня чаем. На первый же вопрос он радостно воскликнул: «Алчевские, Алчевские...». Произносил он это нео¬бычно, с ударением на букву «ё». Да, он помнил, где стоял их дом. И, подве¬дя меня к окну, откуда открывался вид на сверкающее море, далёкий Форосский берег и красную крышу среди зе¬лени старого парка... показал в другую сторону.

 

***

Их забирали ночью. Солдат-конвоир сжалился и сказал, чтобы взяли еду и одежду.

Обычно не говорили. Все думали, что едут дня на три и скоро вернутся. День¬ги не брали. Зачем во время войны…

Их погрузили на машины и через Ай-Петри вывезли в Бахчисарай. В закрытом вагоне ехали на Север. За окном мелькали сосны. Прибыли на ка¬кую-то станцию. Долго стояли. Потом поезд развернулся и пошел в Среднюю Азию... Ехали месяц, подолгу простаи¬вая на станциях. Только тогда и могли приготовить себе еду. Бывало, собе¬решь дровишки и разложишь костер, а поезд уже тронулся. Никто не знал, где и когда будет конец этому пути. При¬ехали в Андижан. Здесь их расселили по деревням. Многие еще верили, что ненадолго. Каждый раз мать предуп¬реждала: «Не уходите далеко, машина приедет, останетесь». Начался голод. Собирали на полях ко¬лоски и относили на мельницу. Поло¬вину отбирали, а того, что оставалось, конечно, не хватало. Первым умер младший брат 1940 года рождения, потом девятилетняя сестра.

Шамиран сидел, обхватив голову ру¬ками, что-то причитая по-татарски. На¬хлынули воспоминания, и он продол¬жал свой рассказ: «Мне было 11 лет. В 42-ом году мы с братом через Ай-Петри дошли до Сим¬ферополя и оттуда в товарном вагоне попали в Мелитополь. Купили семян. Но в поезд сесть было невозможно. Стояла охрана в чёрной форме. Резали мешки, искали гранаты. Ячмень уродился хороший, с боль¬шими крепкими колосьями. Когда де¬тям рассказываешь - плачут. Дома ос¬тались все вещи, постель, кровати, полный двор скотины».

Я уже слышал, что, когда людей вывезли, дня два выла, блеяла и мычала голодная и недоенная ско¬тина. Вещи и одежду сносили в одно место, потом куда-то увозили. Го¬ворили, что в детские дома, а прав¬да ли, неизвестно.

После 1950-х годов переселенцы ста¬ли жить лучше. Кто был поумнее, и взял с собой деньги, сумели постро¬ить дома, кто-то получил квартиру на заводе или фабрике, остальные жили в бараках. Потом была Ферган¬ская резня, сжигали дома, убивали детей. Уже в 1960-е годы некоторые пы¬тались вернуться, но в основном стали уезжать в конце 1980-х. Их не выгоняли, но везде стали насаждать узбекский язык. Они были лишние. Их пока ещё вежливо спрашивали: «А вы ещё не уехали?».

Пришлось бросить всё - квартиру, небольшой виноградник. Продавали за бесценок. Вырученных денег хва¬тило только на контейнер, чтобы пе¬ревезти вещи. Двое сыновей соби¬рали по округе камни и из них слепи¬ли этот маленький домик. Ни воды, ни света, и участок на 4 сотки. А дом, из которого Шамиран ещё мальчишкой ушёл 18 мая 1944, года сто¬ит совсем недалеко, там живут новые хозяева, цветёт сад, посажен¬ный им ещё до войны, на земле, ко¬торую он перебрал своими руками.

Дородная хозяйка не пускает его даже на порог, не то, чтобы угостить яблоками с деревьев. Он приходит и плачет…

***

А дом с красной крышей, как далёкий мираж, манил и притягивал взгляд. Кому же он принадлежал? И он сказал, так просто, как будто это и не было загадкой. И сразу всплыли в памяти строчки из очерка «По Крыму» В.М. Кузьменко. Я, признаться давно уже знал их наизусть:

«За парком, пройдя с правой сторо¬ны дачу Дыхановой, и с левой - г. Алчевского, путники оказались среди об¬ширного будущего посёлка...»

Он так и сказал, немного коверкая по-своему это слово: «Ди-Ханов».

Я прошёл еще раз по старой пыльной дороге. Она огибала овраг, с которого началось моё путешествие, и вела к двухэтажным корпусам дома отдыха «Понизовка». Слева строилось несколь¬ко дач с претензией на восточную ар¬хитектуру. Где же искать? На пусты¬ре, или в густой зелени, среди этих построек, или там, где застыл недо¬строенный корпус «Mpii».

Это похоже на погоню за призраком. Я ещё никогда не был так близко к раз¬гадке, но, как это ни грустно, прихо¬дится признать поражение. Уже поздно и пора ехать...

На остановке никого не было. Вни¬зу виднелся дом с красной крышей, но я вскоре забыл о нём, любуясь золотом заката. Ведь это единствен¬ное место в Крыму, где солнце опус¬кается прямо в море. Вернусь ли я когда-нибудь сюда?

Прости и прощай, Кикенеиз!

 

***

Проверяя ошибки в тексте, и вставляя фотографии и пропущенные слова, я заново пережил то, что чувствовал тогда, совершая, как кому-то может показаться, эти бессмысленные путешествия. (Наверное, можно было иначе провести отпуск в Крыму). Ведь дом Алчевских я так и не нашёл. Да, в общем-то, главное и не в этом. Я ни о чём не жалею. Правда, многое уже забылось и, читая, я с трудом вспоминал какие-то подробности, и, казалось, будто не со мной это было. Хорошо, что я записал тогда свои впечатления. Надеюсь, что это кому-то будет интересно…

И всё же я ещё вернусь на этот берег, чтобы пройти до конца по тропинке, убегающей вдаль. (Ю.Белов, 2007 г.).

 

Комментариев: 3

Ср

23

июл

2014

Полтавским шляхом: путевые заметки и исследования Ю.Е. Белова

   В книгу вошли исследования по истории древнего рода Капнистов и описание путешествия автора по Полтавской земле, местам бывших имений миргородского полковника и бригадира Василия Петровича Капниста, пожалованных ему царицей Елизаветой и принадлежавших его потомкам.

   Книгу Ю. Белова "Полтавким шляхом" с иллюстрациями можно скачать здесь на сайте.

Ю.Белов._Полтавским_шляхом_с_иллюстрация
Adobe Acrobat документ 3.6 MB

 

Полтавским шляхом. Миргород. Капнисты.

 

   Потяг пiдiйшов до Полтави о п'ятiй ранку. Але мiсто зустрiло нас непривiтно. Накрапувал дощик, та до електричцi на Миргород було ще три години. Не марнуючи часу, ми знайшли таксi, та майже за десять хвилин були вже на автовокзалi i купували квiтки до курорту, який мав ту ж назву, що й мiсто, Миргород – мир городок, як згадують його у старовинних рукописах. Що визначає заснований усiм миром, як все, що робили ранiше.

  Так, подумки, я починав розповiдь про цю цiкаву подорож Полтавським шляхом, по мiстах, де були колись, вже зруйнованi часом, маєтки Капнiстiв, майже не перших, хто, ще з часiв Катерини, оселився у «розкiшнiй судацькiй долинi».

***

  В поездку эту мы собирались давно. Три месяца нам с женой обещали путевку, признаться, первую в нашей жизни, сначала в Феодосию, потом в Алушту, постоянно откладывая, видимо, надеясь, что нам надоест это ожидание, и мы откажемся, и, наконец – Миргород… Кому-то это могло показаться не самым лучшим местом для отдыха, а для нас это была возможность не только поправить здоровье, но и побывать в местах связанных с именами Капнистов. Сразу вспомнилась Обуховка, где похоронен не только известный поэт, но и Мария Ростиславовна Капнист, актриса с необычайно сложной судьбой – дочь расстрелянного в Судаке графа Р.Р.Капниста, которая ушла из жизни в 1993 году.

  За месяц до этой поездки я заезжал к её дочери Раде в Харьков и просмотрел оставшиеся после Марии Ростиславовны письма и документы, связанные с историей рода Капнистов, что вновь всколыхнуло во мне интерес к этой прославленной фамилии.

   Под Миргородом было имение и старшего брата поэта Петра Васильевича Капниста –   Трубайцы (Турбайцы), где он после возвращения из революционной Франции и Англии основал свою «Турбайскую республику». А рядом – Поповка, Манжелия и другие селения, подаренные еще Елизаветой их отцу, Василию Петровичу Капнисту, Миргородскому полковнику и бригадиру, геройски погибшему в битве при Гросс-Эгерсдорфе.

  Мне, конечно, не хватило бы тех неполных двух недель, которые были определены путевкой, чтобы побывать во всех этих местах. Но я не терял надежду, что узнаю много интересного, и отправился в путь. Как тут не вспомнить слова «вiдомо байки»: «щуку кинули у рiчку»…

  Собираясь в поездку, я просмотрел весь материал, собранный у меня, о Капнистах и сделал некоторые записи и копии документов, которые могли понадобиться в пути. И пока автобус пробирался по извилистой дороге от деревни к деревне, решил перечитать их уже в который раз, «щоб скоротити час до Миргорода». Да, и «шановному» читателю будет. Наверное, интересно вспомнить историю рода Капнистов, чтобы понять суть моих поисков на далекой Полтавской земле.

  В последнее время появилось много публикаций о Капнистах в газетах и различных изданиях, но в основном они повторяют друг друга, а часто и противоречат. Признаться, еще достаточно не ясного и неизученного в истории этого рода, много и «белых пятен», которые не просто заполнить.

 Известно, что Капнисты выходцы с острова Занте греческого архипелага, который византийцы называли цветком востока – «Fior di Levante». Автор семейной хроники, написанной во Франции. Елизавета Ипполитовна Капнист, в замужестве Новикова, упоминает о развалинах родового замка, которые существовали в начале 20 века, возможно целы и сегодня. Остров известен своими вулканами и здесь бывают частые землетрясения. С древности жители его привыкли к непреодолимой стихие природы и превратностям судьбы. Видимо, поэтому и изображены три вулкана на гербе Капнистов, и более понятной становится латинская надпись «И в огне не горим» («В огне непоколебимы»).

  Остров окружен горами и возвышенностями, среди которых выделяется вулканическая гора Скопос, изображенная на гербе Капнистов, а в долине, как в чаше, зреет виноград. Местность эта напоминает пейзаж Судака. В архивах города Занте сохранилось имя Федора Капнисси, превезшего в 1511 году лозу из Коринфа, которая произрастает там и сегодня. В древности здесь жил знаменитый поэт Пифагор, а в начале прошлого века родились поэты Саломос и Фосколо. В их честь Занте называли островом поэтов. Думаю, что к этому достойному списку жители его могли бы добавить и имя Василия Капниста.

  Род Капнисси был знатен и богат. Представители его отличались патриотизмом и всегда выступали на защиту венецианской республики, не только воевали сами, но и, не считаясь с расходами, снаряжали отряды. В документах 1400 годов встречается имя Андрея Капнисси, награжденного орденом святого Марка, высшей наградой республики. В 1499 году Петр Капниссис воевал с венецианцами против султана Баязета и тоже был награжден за свои заслуги. Стомателло Капниссис в 1684 году сражался при острове Левкада под начальством венецианского полководца Морозини, а в 1702 году был пожалован венецианской республикой за военные заслуги в графское достоинство со всеми своими потомками.

   В.Л.Модзалевский в «Малороссийском родословнике» (1910г.) указывает его отчество – Петрович, но со знаком (?). М.Дмитриенко и А.Ясь более уверенно пишут об отце Стомателло полковнике венецианской службы Петре Капниссисе.

  О Христофоре Стомателловиче ничего не известно. Сын его, Петр Христофорович, в 1711 году, не смотря на запрещение венецианского правительства, «вооружил отряд добровольцев», чтобы помочь Петру 1 в войне с турками. После неудачи русских при реке Прут, боясь наказания венецианского правительства, бежал «вслед за сыном» в Россию, (как пишет В.Л.Модзалевский), но во время пути заболел и умер. В 1710 году на Украине свирепствовала чума, возможно, она и была причиной его смерти.

 

  Жан Бенуа Жерар в «Летописи Малороссии» (Париж) пишет: «Року 1710 до спустошень вiйни додалася чума. Це жахливе лихо спочатку виявило себе у Київi, а звiдти пiшло у безлiч iнших мiсць». («Архив Коша Ново Запорожско Сiчi», Кив, 1994р.)

 

  Не ясно воевал ли он сам в России или только «вооружил» отряд. Об этом пишут по-разному. В «родословнике» сказано, что сын его, Василий Петрович, «ревнуя христианскому закону, оставя родителей своих дом и все имение в Турецкой области, пришел в обретавшийся тогда при р.Прут российский корпус и с того времени служил в польских походах волонтером, в партиях и разъездах».

  Слова «родителей своих дом» не позводляют сказать с уверенностью покинул ли он семью или только родительский дом. Но, в документах 1832 года, найденных в Крымском республиканском архиве, сказано лишь «родителей своих». Из чего можно предположить, что Петр Христофорович только вооружил добровольцев, среди которых мог быть его сын, а не возглавлял отряд, как пишут некоторые авторы. И уже после поражения российских войск бежал в Россию «вслед за сыном».

  Если сын его, Василий Петрович, участвовал в Прутском походе, ему могло быть не менее 14-17 лет. Хотя, обычно указывают датой его рождения 1700 год. Тогда ему было всего 11 лет, что кажется маловероятным. И как тогда относиться к легенде, что «малолетнего Василя усыновил богатый изюмский сотник (по некоторым сведениям полковник) Павлюк. Трудно назвать «малолетним» человека, который отправился сражаться в далекую страну.

  Подвергают сомнению и графское достоинство украинской ветви Капнистов. Александр Оглоблин в книге «Люди старої Украiни» (Острог-Нью-Йорк, 2000г.), не отрицая всего, что известно о Стомателло, пишет: «Це мабудь так i було. Але далi починаються генеалогичнi кунстштюки, якi викликають цiлком слушнi сумнiви дослiдкiв. Бож Капнiсти хочуть довести, що той Петро Христофорович, який допомогав своїм загоном россiйському царевi Петровi пiд час вiйни з турками (1710-1711) пiсля прутсько поразки тiкав до Россi i був внук Стомателло Капнiссiса. Це була безперечна несiнiтниця, сенс якої полягав хiба що в тому, щоб причепити безродного, (або худородного грека), Петра Христофоровича до одноiменного венецiанського нобiля».

  Признаться, у меня тоже вызывает много вопросов вся эта история. Если Стомателло Капниссису было даже лет 50-60, когда он в 1702 году получил графское достоинство, (дата его рождения неизвестна), то он должен был родиться где-то в в 1640-е годы, его сын Христофор Стомателлович – по крайней мере в 1660-е, а Петр Христофорович – в 1680-е. Вроде бы, все гладко и, кажется, сходится. В этом случае, Петру Васильевичу Капнисту в 1711 году было около тридцати лет и у него мог быть «малолетний» сын 11 лет, но… вряд ли 14-17 и старше, чтобы самостоятельно участвовать в походе, «оставя родителей своих дом и все имение в Турецкой области». А ведь говорится о том, что Петр Христофорович не «взял его с собой», а «бежал в след за сыном в Россию».

  Хотя, графское достоинство Капнистов не раз подтверждалось еще в прошлые времена и они не раз его уже заслужили своим безупречным служением Отечеству.

 

***

  Нашим попутчиком в автобусе оказался учитель из Полтавы, который ехал с женой, преподававшей математику в школе, к родственникам куда-то за Миргород. Разговорившись, мы узнали, что в доме его тети в Миргороде, на улице Воскресенской, в центре города, не далеко от санатория, в 30-е годы прошлого века жила на квартире дочь известного в городе врача Ивана Андреевича Зубковского, основавшего еще до революции Миргородский курорт, Екатерина Ивановна, у которой, не смотря на заслуги отца, был отобран дом, и она вынуждена была снимать жилье, и жить на квартире.

   Владимир Гришко, так звали моего случайного знакомого, рассказывал, что в доме у его тети находилась мебель, принадлежавшая когда-то Зубковскому и, не так давно, её передали в музей курорта. А тетя уже год, как умерла.

  Расставшись с ним на автовокзале, мы отправились к нарядному входу курорта, с белыми колоннами, который было видно в конце улицы.

  Можно было бы считать эту встречу случайной, но уж слишком много чего-то подобного происходит в моей жизни, и больше похоже на провидение. Позже, увидев в музее портрет Михаила Васильевича Пекура, который еще в начале XX века был нотариусом в Миргороде, я удивился необыкновенному сходству с моим попутчиком, который, как он упоминал в разговоре, был его правнуком. Так и в каждом из нас скрыты черты прежних поколений людей, о чем мы часто не знаем и не задумываемся об этом. И в потомках древнего рода Капнистов кипит кровь непокорных и свободолюбивых выходцев с острова Занте, угадываются их фамильные черты…

 

 

  Полтавским шляхом. Село Костюки.

 

  На следующий день я уже отправился в путь.

 Автобус отходил в семь часов утра. Оставалось еще минут двадцать и я решил купить что-нибудь в дорогу. Но магазины не работали, а на рынке, рядом с автостанцией, только привозили и раскладывали товар. Но все же удалось найти батон и бутылку воды, и успеть к автобусу, когда все уже бросились занимать свои места.

  Я объяснил водителю, что еду впервые и не знаю, как добраться до нужного села. Ответ его меня совсем не обрадовал. Оказывается, что из Хорола, куда шел автобус, к Трубайцам, иначе, чем на такси, не доехать, поскольку был не базарный день. Правда, начиналась жатва, и могли быть попутные машины или какой-нибудь трактор. А если не повезет, то идти пешком от Хорола 16 км, но если сойти при повороте с дороги на Киевскую трассу, не доезжая районного центра, будет не более двенадцати...

  Через час, выйдя на повороте из автобуса, я уже шагал, пользуясь советом водителя, сначала к заправке, через дорогу, и дальше, мимо танка на пьедестале, не заходя в большое село Вишняки, бывшее имение Котляревских, по мощеной булыжником дороге, которую вскоре сменил асфальт, и, обойдя машинно-тракторную бригаду, прямо в поле, по бесконечной серой ленте, которая терялась вдали... Настроение было хорошее. Идти казалось легко. Дорога стелилась, как ковер, без ям и ухаб. Вот только запасов моих вряд ли хватило бы на весь день, а вокруг были только недозрелые подсолнухи и кукуруза, да тыквы мостились на обочине.

  Через пару километров пути, у собиравшего в поле сено мужчины, я спросил, правильно ли иду. Оказалось, что едва не отклонился в сторону от своего маршрута, и на развилке нужно повернуть вправо, а метров через триста налево и тогда уже прямо до самого конца. Настроение это не испортило. Вокруг так же пели птицы, ярко светило солнце, тень от деревьев падала на дорогу, скрывая от зноя. Но скоро я почувствовал, что у этой замечательной дороги есть один недостаток – она очень длинная...

   Вскоре показались первые домики деревни, от которой до цели моего путешествия было еще далеко. Это было старое казацкое село Костюки, названное так, видимо, по имени ее первого жителя. Я обогнал старушку, гнавшую домой коров, и спросил нельзя ли купить у не молока. Но молоко с утра уже сдали, и она пригласила меня в дом, который стоял на краю села, чтобы напоить вечерним. По пути я спросил ее, как мне идти дальше и что она знает о помещичьем доме в Трубайцах, сохранился он или нет. На все эти вопросы смог ответить ее муж, Иван Михайлович, который, пока я допивал молоко, не только рассказал мне грустную историю имения, но и нарисовал план, объяснив как туда добраться.    Находилось оно в стороне от дороги и, выходя из села, нужно было свернуть с мостика вправо по тропинке, пройдя так несколько километров вдоль поля до речки Хорол и заболоченного места, которое нужно перейти вброд, чтобы попасть на остров, где стоял когда-то «панский дом» с садом, цветником и старыми дубами, которые давно спилили. Иван Михайлович помнил, как в детстве они прыгали с дубового «корча» в воду. Он рассказал, что остров тянется метров на триста в длину. Прежде там был прорыт канал и сделана купальня с раздевалкой и водокачка, но все это не сохранилось. Дом разрушили еще после революции. Он был небольшой, двухэтажный, такой же, как в Вишняках, который уцелел и где находится сейчас Дом престарелых или глухонемых. Иван Михайлович вспоминал, как там было красиво, и с горечью говорил, что многие сожалели о том, что его разрушили, могли бы сделать санаторий или Дом отдыха. Но все растащили и уничтожили, а на этом месте построили... свинарник, да и от него уже ничего не осталось.

  Дальше по улице, через два-три дома, жила старушка Рида Явдуха Мусиевна, которой было уже 85 лет. Мне посоветовали к ней обратиться, и она вспомнила, что рядом с домом были аллейки, а в реке плавали лебеди. О помещике говорила, что «Капнист дядько був хороший», хорошо платил и кормил работников, но как его звали, не помнила.

 Выходя из деревни, я еще раз спросил у одного из жителей правильно ли иду и, спустившись с моста по тропинке, направился в поле, где далеко впереди виднелось стадо коров, в том месте, где было когда-то имение Петра Васильевича Капниста и находилось, принадлежавшее ему, селение Трубайцы (Турбайцы). Еще в конце XVIII века он основал здесь свою Турбайскую республику, о чем, к сожалению, никто уже не помнил...

 

Полтавским шляхом. Пустынный остров.

 

  Карета, запряженная четверкой лошадей, пронеслась по тихим улочкам Хорола, пугая обывателей, и подкатила к дому земского судьи Миргородского «повiту» Семена Родзянка, который женил своего сына, бунчукового товарища, Емельяна. В карете были Петр, Андрей и Василий Капнисты, в числе других, прибывшие на свадьбу. Не всем понравился их роскошный выезд, который не соответствовал табелю о рангах. Среди гостей оказался приехавший в Малороссию для покупки строевых лошадей подполковник Псковского карабинерного полка Баранов. Он сделал замечание братьям и напомнил им «для чего они осмеливаются, в противность именного указа, ездить не в позволенном экипаже, то есть четвернёю в карете и с вершниками, и что на двух человеках была ливрея, выкладенная вместо петлиц белым узким галуном».

  Так, в 1776 году, возникло «дело на отставного гвардии прапорщика Петра Капниста и гвардии же Преображенского полку сержантов Василия и Андрея Капнистов», которые обвинялись «в вызывании ими его, Баранова, на поединок и в разбросании пасквильных ругательных писем». Но следствие установило, что Капнисты, а речь шла об Андрее и Василии, поскольку Петр, «как отставной», не подлежал ограничениям, «будучи на свадьбе ездили верховыми лошадьми и на людях их ливрея была с простого серого сукна». Обвинения Баранова, опровергнутые свидетелями, не нашли подтверждения и дело закончилось ничем.

  История эта вносит некоторые поправки в семейную легенду, по которой Петр Васильевич, «будучи красавцем и узнав, что он замечен государыней, не внимая мольбам и убеждениям друга и брата своего Василия Васильевича, бросил службу и бежал из России», опасаясь уготованной ему участи очередного фаворита Екатерины и всесильного Потемкина, чуть ли не в один день, подав в отставку и уехав за границу. Но, как видно из дела, через год, (а оставил он службу, по документам архива, 10 июня 1775 года). Петр Васильевич находился еще в Полтавской губернии, «как отставной», и покинул Россию видимо позже. Дата эта, как и время возвращения его из заграничного странствия, точно не известна. Мы знаем только, что умер он через 50 лет, 22 ноября 1826 года.

 

***

 Остались позади Костюки, о которых дочь поэта В.В.Капниста, С.В.Скалон, к воспоминаниям которой нам придется еще не раз обратиться, писала, что, направляясь всем семейством в гости к Петру Васильевичу из Обуховки, имения её отца, они, «не доезжая верст пяти», останавливались в казачьем селении, чтобы умыться от пыли и переодеться.

  Дорога привела меня к острову, окруженному бесконечными камышами. Крыши давно уже не крыли «очеретом» и камыш рос здесь без надобности. Мне говорили, что и специалистов, которые могли бы хорошо уложить «очерет» и, подбивая края, сладить хорошую крышу, тоже уже не найти.

  Болото переходить не пришлось. Оно пересохло и свежая колея пролегла в стороне, смяв гибкие стебли. На острове не осталось и следов от прежнего сада, цветников, аллей... Все было пустынно и уныло. Груда камней подсказала, где продолжать поиски.      Остатки фундамента свинарника обозначили место, где был когда-то господский дом. С.В.Скалон писала: «Небольшой домик дяди был устроен вдали от селения на острове, окруженном тростником и болотистой рекой Хорол. Сад был устроен вроде английского парка: небольшая дорожка шла вокруг острова, покрытого отдельными куртинами больших деревьев и кустарников, и зелеными лужками, усеянными разноцветными полевыми цветами. Домик был окружен клумбами душистых цветов, которыми любила заниматься жена нашего дяди». Где-то здесь она и была похоронена. Но могилу ее найти не удалось.

  От парка осталась лишь старая маслина, около двух метров в обхвате, несколько чахлых деревьев и кустарник на голом пустыре, где паслись коровы. Пастух, Василий Иванович Перетяка, 1926 года рождения, рассказал, что когда строили свинарник его заднюю стену ложили на фундамент панского дома, кирпич от которого почти весь выбрали и построили из него дом с погребом на окраине села. Позже я нашел этот дом, который ничем не отличался от стоявших рядом, и был побелен, как стены украинских хат.

  Василий Иванович помнил, как в 1954-1955 годах разбирали колокольню в центре села, построенную еще Петром Васильевичем Капнистом в «английском стиле». Из шести человек, которые участвовали в этой работе, жив лишь один – Иван Иванович Наконечный, 1928 года рождения. Церковь окружала высокая каменная ограда с красивыми воротами, покрытая железной кровлей. Что построена она была еще Петром Васильевичем Капнистом подтверждает в своих воспоминаниях и С.В.Скалон: «Мы часто гостили у нашего дяди Петра Васильевича, жившего от нас в 70 верстах, в деревне Турбайцы, которую он сам устроил, и в которой на каждом шагу можно было встретить доказательства довольства и счастья его крестьян. Деревня состояла из красивых белых домиков с чистыми дворами, со всеми нужными для хозяйства постройками, с сараями, огородами, со скирдами хлеба и сена, занимавшими большую часть дворов. Посреди деревни была выстроена им же хорошенькая церковь, окруженная садом, в которую он постоянно и не смотря ни на какую погоду, ходил пешком по воскресеньям, и где по его просьбе, священник всякий раз должен был говорить проповедь не иначе, как на малороссийском языке, для того, чтобы крестьяне могли его лучше понимать.»

  Говорят, что звон с колокольни церкви «було чути у Хоролi». Еще в 1939 году сняли с нее «дзвони» и обрезали крест. Какой-то парень из Павленок, ближайшей деревни, забрался на колокольню и когда крест с шаром от главки упал на землю, из него разлетелось множество летучих мышей.

  Полностью церковь разрушили в 1982 году. До этого еще сохранялся один этаж. Где находился спортзал, а потом музей, созданный учителем истории Петром Ларионовичем Закревским, который уже лет десять, как уехал в Кременчуг. Василий Иванович подсказал, у кого в деревне можно спросить его адрес. По его словам, «вiн багацько знав» и мог бы рассказать мне историю Трубайцев. (Следуя его совету, я разыскал потом нужный дом, но никого там не застал и адрес П.Л.Закревского, к сожалению, не узнал). В музее были вышивки, одежда, чумацкий воз, жернов, сабли, топоры и многое другое, а также фотографии участников войны, которые валялись потом на месте развалин...

 Служба в храме продолжалась до 1961 года. Последний священник, Цыганенко Поликарп Иванович, под давлением властей, отрекся от церкви и написал об этом статью в «Колхозную правду». Потом он служил в не ведомственной охране в Хороле. До него был священник Марченко. Но при нем церковь закрыть не смогли. Во дворе церкви, в левом углу, находился семейный склеп Капнистов, где было несколько захоронений. По описанию, он был такой же, как в Судаке, который сейчас используют под погреб, на месте, где стоял когда-то дом Капнистов на улице Гагарина, идущей к морю.

   В Трубайцах было и старое «панское» кладбище, а через дорогу - для жителей деревни. По словам С.В.Скалон, дом Петра Васильевича «казался приютом иностранцев, их столько жило там и умерло, что пришлось устроить особенное кладбище, называемое до сих пор немецким».

  В своих воспоминаниях Инна Капнист пишет: « Память о нем до сих пор жива в его имении. Крестьяне зовут его «добрый дiд», и вспоминают о его времени, как о золотом веке. Он дал им полную свободу и независимость, вмешиваясь в их жизнь, только когда они приходили к нему за советом. Кроме того, объявил, что каждый русский или иностранец может явиться в Трубайцы и жить там сколько угодно, пользуясь широким гостеприимством. К нему пришло много разных людей, о чем до сих пор свидетельствуют иностранные надписи на сельском кладбище в Трубайцах. Несколько лет назад мне привелось видеть там старого садовника, сына пришедших к Петру Васильевичу англичан»

  Не очень верилось, что среди жителей, могли сохраниться воспоминания о том времени и жене Петра Васильевича Капниста, Елизавете Тимофеевне Гаусман, племяннице шотландского лорда Лукас, которую он привез из Англии. Но Василий Иванович рассказывал, что предание об англичанке бытует среди жителей деревни. На берегу реки, на острове, не далеко от дома Капниста, был насыпан из земли курган, а на нем поставлена беседка в виде грибка, который скрывал от солнца, и где сидела его жена англичанка, любуясь красотой водной глади, по которой плавали лебеди.

   Беседку, конечно, давно разрушили, а землю кургана использовали для дамбы, так что от него не осталось и следа.

  «Прелестная англичанка», Елизавета Тимофеевна Гаусман, которую мать П.В.Капниста называла «бедной немой», не понимала русского языка и не хотела его изучать, но добилась того, что почти все дворовые люди говорили по-английски или понимали её.

С.В.Скалон пишет, что в молодости, «говорят, она была очень красива, стройна, очень ловка и неустрашимая наездница». Но она помнила ее уже в пожилом возрасте, очень полной, с завитыми и напудренными волосами; хорошей хозяйкой, которая часто сама готовила «чудесные закуски, разные английские пудинги и другие кушанья». В комнате у нее было множество разных птиц, попугаев, скворцов, канареек и за криком их иногда не было слышно друг друга.

  Петр Васильевич её очень любил, но отношения их были несколько странными. Каждое утро он приходил к ней в гостиную и садился в углу, покуривая трубочку, а она обыкновенно начинала жаловаться, то на людей, которые её не слушают, то на управляющего, то, наконец, на него самого за разные безделицы. Все это слушал он равнодушно, как философ, молча, приговаривая только иногда: «Гм, гм!». И докурив трубку и приласкав собачку её или понюхав и похвалив на английском языке цветы, стоявшие перед ней на столе, спокойно выходил из комнаты.

   Но была она очень доброй, всегда помогала бедным и лечила усердно и удачно всех, кто просил у неё помощи.

   В осеннее и зимнее время дом топили мало, потому что Петр Васильевич, «привыкнув к теплому климату, не мог и в старости переносить топленых комнат и потому целый почти день сидел перед камином… во фраке и в шинели, которая была сшита им еще в Лондоне, и в бархатных длинных штиблетах».

 «Жизнь его протекала в уединении, - писала С.В.Скалон, - посвященная единственному благу семьи и близких. Управляя имением он только и думал о том, как улучшить и облегчить участь своих крестьян, наделял их по желанию землей, назначая за неё цену самую ничтожную… и таким образом сделал их всех оброчными, не терпя никогда общинной работы. Довольствуясь небольшим, он жил очень скромно, несмотря на то, что имел до тысячи душ».

  Елизавета Ипполитовна Новикова (Капнист) вспоминала, что Петр Васильевич был очень образованный и гуманный человек, и, несмотря на крепостное право, его крестьянам жилось легко. Они сами выбирали себе старост и другое начальство, так что по семейным преданиям говорили, что он отличался удивительными причудами.

  Вспоминая приезд в Трубайцы, С.В.Скалон пишет о множестве гостей, «гулявших на зеленом лугу, перед домом и по цветникам», что трудно уже представить, и сообщает интересные подробности: «На другой день, рано утром, множество экипажей стояло уже у крыльца, чтобы ехать к обедне. Возвращаясь из церкви, мы видели толпы крестьян, бежавших в нарядных и пестрых одеждах к господскому дому и на остров, где в разных местах, между деревьями, приготовлялись столы для их угощения, где уже играла музыка, и были устроены различные качели. Молодые крестьяне и старики подходили с радостным видом к дяде и тётке, усердно поздравляя с праздником. К вечеру зала в доме, украшенная цветами, освещалась, музыка гремела. И молодежь с нетерпением ожидала танцев. Отец мой обыкновенно открывал бал польским с теткой по всем комнатам; потом начинались экосезы, кадрили с вальсом, манимаски; оканчивался бал всегда матродурой и малороссийским танцем»…

  Во время танцев Петр Васильевич обычно сидел на крыльце, наслаждаясь чистым воздухом и ароматом цветов. С двух сторон был разложен огонь, чтобы отгонять комаров, а из дома слышалась музыка…

   Хотелось представить это веселье, танцы, кадрили с вальсом, манимаски и матродуру, а на крыльце склоненную фигуру Петра Васильевича в старой английской шинели и бархатных штиблетах… Но пустырь, на котором происходили когда-то все эти события, хранил молчание. Последний раз обошел я остатки фундамента и направился в сторону деревни, куда уже гнали коров. Тяжело ступая, они поднимали пыль и забредали в воду тихой речушки, которая текла неизвестно куда, как и двести лет назад.

 

Полтавским шляхом. Трубайцы.

 

  «В 10 часов с небольшим Людовика привели на место казни, которое было сделано между изваянием Людовика XV и так называемыми Елисейскими полями. Людовик взошел на оное с удивительною твёрдостью один. Он был одет в простую белую фуфайку, грудь и шею имел непокровенну, а волосы назади были приподняты к верху. Он сам спокойно снял верхнее свое платье и смотря равнодушно на орудие своей казни едва успел сказать громогласно: «Французы! Я умираю не винен. Прощаю врагов моих; дай Бог, чтобы смерть моя полезна была моему народу…» он хотел продолжить, но громкий бой барабанов ему в этом воспрепятствовал, и слёзы сострадания лились потоками у большей части зрителей. Тогда повели его к Гильотине, … в кого полагая главу свою, сказал: «Боже, тебе предаю дух мой». И в мгновение ока отсечена была глава его. В сие время царствовала глубокая тишина. Но один из палачей, взяв голову и показывая оную народу, кричал: «Да здравствует народ и республика». Многие из зрителей повторяли неистовые слова сии, но множайшие тихо проливали сердечные свои слёзы. Буйные восклицания первых сопровождаемы были другими изъявлениями злобы и зверства: они подымали шляпы и шапки свои на копьях и штыках. Иные обмакивали свои копья, а другие платки в кровь, каплющую от невинного Людовика. Тело тот час было унесено и брошено в яму без всех обрядов погребения должного христианину…»

  Мы не знаем, был ли Петр Васильевич Капнист свидетелем этих трагических событий, описанных в книге «Достопамятные деяния и свойства души Людовика XVI короля французского с описанием его кончины», изданной в 1793 году, «в граде святого Петра». По счастливой случайности, экземпляр этого редкого издания оказался в Миргородском краеведческом музее. Но была ли это случайность? Демократические мысли проникали тогда в Россию из революционной Франции и будоражили горячие головы. Книга, изданная по следам мятежных событий, в год смерти Людовика, должна была вызвать интерес в самых отдаленных уголках империи, и сочувствие к казненному Людовику.

  Казнь состоялась 10 января 1793 года и Петр Васильевич, который состоял в охране Людовика XVI. Мог оказаться на площади среди мятежной толпы. В последний день перед арестом с королем оставались «вернейшие его служители», преданные ему батальоны народной гвардии и швейцарцы, составлявшие «телохранительную охрану», среди которых и мог быть П.В.Капнист. Многих из них умертвили «самым бесчеловечным образом» и «заклали без наименьшего сожаления и пощады», тем более, что швейцарцы, не имея никакого приказа даже не защищались. По семейному преданию Петр Васильевич покинул Францию после ареста Людовика, которое произошло 10 августа, но, как скоро это произошло – неизвестно…

***

  Трубайцы или Турбайцы, название это пишут по-разному. Я долго не мог понять об одном ли селе вообще идет речь. Но все же пришел к выводу, что Турбайцы это более старое его название и изменилось оно, когда утрачен был и забыт первоначальный смысл. Рядом, в Глобинском районе Полтавской области, есть еще село Турбаи, где в конце XVIII века крестьяне подняли восстание и убили панов Базилевичей. Происхождение этих названий, видимо, общее. В словаре Даля «турба» – это морда, конское рыло, или храп и губы. Хотя, может быть морда кошки, собаки и другого животного. Так называли в насмешку и человека с неприятным, некрасивым лицом. И все же это не объясняет происхождения названия деревни. Более уместно вспомнить украинско-польское «турба» – беспокойство. Или «турбовать» – беспокоить, тревожить. Видимо это и послужило поводом для названия. В Запорожье уходят его корни, в казацкие вольности… Беспокойные были жители этих мест, непокорные или совершали набеги на польских панов, беспокоили, «турбували» поэтому и называли их - турбаи, турбайцы.

 

  Деревня тянулась вдоль реки. Длинная улица состояла из чистых беленьких хат. Жителей было не видно, и я остановился у одного из домов, надеясь расспросить о Капнистах. Но, как позже убедился, о «Турбайской республике», основанной Петром Васильевичем, никто уже не помнил. Среди жителей сохранились воспоминания лишь о более близких событиях. Не надолго хватило благодарности сельчан за то хорошее, что пытался сделать здесь Петр Васильевич задолго до отмены крепостного права, судя по тому, что осталось от его имения на пустынном острове. Место это он выбрал, видимо, не случайно, за деревней, выше по течению реки, куда не попадали сточные воды, нечистоты и грязь от животных, при стирке белья и купании ребятишек.

  Небольшая хата, крытая очеретом, приютилась на краю села. Хозяйка, сгорбленная старушка, с добрым, сморщенным, как печёное яблоко лицом, сидела у калитки, а рядом крутилась рыжая собачонка. Просторный двор был покрыт зелёной травой, резные ставни прикрывали окна, как и у других ближайших хат, и старая яблоня склонилась над дверью.

 В доме было чисто. Стены украшали вышитые полотенца, которые обрамляли выцветшие фотографии в чёрных рамках, олеографию с Ильёй-громовержцем, скачущем на огненной колеснице, и старую икону с изображением Печерских святых, ще «з маєтку Капнiстiв».

  Старушке, к которой я обратился с расспросами, Ульяне Емельяновне Пыльченко, было уже под девяносто. Родилась она в 1913 году и помнила последнего владельца усадьбы. Называли его почему-то Эполет Эполетович. Это уже потом я выяснил, что владельцем имения в Трубайцах до революции был Ипполит Ипполитович Капнист (1872-1936).

  Отца её забрали на Первую мировую войну и он попал в плен к немцам. Осталось их семеро детей, и жили они очень тяжело, «бедовали». Старшая сестра Анастасия Емельяновна (умерла в 1985 году), которой было тогда 15 лет, пошла работать к пану, рассказывала старушка. Работала она около паровой машины, молотила зерно. А там «курево», пыль... Управляющим у Капниста был Самсон. И вот однажды пан вышел, а она плачет, и говорит он Самсону: «Ты зачем её тут поставил?» И взяли её в панский дом помощницей. Там она и стала служить. Кроме неё был еще дед Хмиль – лакеем, да кухарка.

  Ульяна Емельяновна вспоминала, что на острове был круглый бассейн, куда качали воду. Для этого поставили водогон («колесо с зубьями») и построили водокачку. Но её тоже разобрали потом на кирпичи, построили в селе дом и погреб.

  Помнила она и склеп Капнистов, где все время горела лампадка, и был сводчатый потолок. «Сундуки» там стояли, в одном из них (справа) «казали дiвка». Еще до войны их вынесли, а куда не знает.

 

 

Полтавским шляхом. Большая Поповка.

 

  Село Большая Поповка лежит в двух-трех километрах от дороги. Идущей из Хорола в Миргород. Поповка значится среди имений подаренных царицей Елизаветой Василию Петровичу Капнисту еще в середине XVIII века. Правда, ближе у самой дороги, но километрах в трех по направлению к Хоролу, находится Малая Поповка. И какая из них принадлежала миргородскому полковнику было неизвестно. Решив начать свои поиски с Большой Поповки, как мне казалось более старой, я отправился туда на следующий день, чуть не опоздав на первый автобус, который отходил около шести часов утра.

  Дорога к селу вилась длинной лентой, скрытой в тени деревьев. По сторонам тянулись подсолнухи, уже опустившие свои тяжелые «головы». Вскоре показались кресты кладбища, а за ними первые хатки, еще сохранившие колорит Малороссии. Но в деревне встречались и современные дома, возле которых стояли машины. Видно, что горожане приезжали сюда, как на дачу.

  Но первые расспросы у старушек не дали ожидаемых результатов. Меня направили в центр села к единственному магазину, где стояла когда-то церковь, и сохранился поповский дом. О Капнистах тут ничего не слышали и говорили, что село это казацкое и помещиков здесь никогда не было. На площади возле магазина шла обычная торговля, несколько лотков с продуктами и необходимыми в деревне товарами, а вдоль забора «развал» Secend Henda. Мне показали поповский дом, который стоял рядом, за памятником жителям села погибшим в годы войны.

  Еще не теряя надежду, что это все же дом Капниста, а священник жил в нем гораздо позже, я обошел его вокруг, заглядывая в окна. Потом сфотографировал, стараясь, чтобы он целиком попал в объектив и не мешали подступившие к нему деревья. За стеклами были видны голые стены и верстаки с инструментами, (школа использовала здание под мастерские). Но я не стал обращаться к директору школы, которая жила рядом, ясно было, что внутри ничего интересного не увижу. К дому были сделаны две небольшие пристройки возле каждого входа, и, по словам жителей, совсем недавно.

  Позже, разговаривая со старожилами, я узнал, что церковь была «невелика», деревянная, видимо старая, казацкая, с высокой колокольней и «звонами». Полностью снесли её лет двадцать назад, а колокольню разрушили еще до войны. «поскiдали дзвони», разбивали иконы. Говорят, что-то удалось спасти. Старухи голосили, кидались под трактор. Вспоминали отца Тимофея, который когда закрыли церковь жил «по соседски» на квартире. Ващенко Ольга Ивановна (1925г. рождения) рассказывала, что однажды, когда там собирались по какому-то поводу гулять, был и её отец. Пели украинские песни и «Ще не вмерла Украiна». После этого священника и её отца посадили в тюрьму. Но его вскоре выпустили, а отца Тимофея «катували, устрiмляли в рота наган i питали, що вiн спiвав». Он так и не вернулся.

   Был еще дьяк Яков Филиппович и батюшка Егор Степанович. Их могилы с красивыми крестами находились рядом за храмом. На этом месте позже сделали туалет. Когда строили магазин попадалось много костей. Видимо, здесь было старое кладбище (погост), как обычно возле церкви.

  Говорили, что у попа Егора было трое сыновей. После революции они выехали в Швейцарию.

  В энциклопедии Брокгауза и Эфрона сказано, что «Поповка – местечко Полтавской губернии, миргородского уезда. Жителей 5 тысяч; церковь и школа. Около села добывается хорошая горшечная глина».

  Славился храм и своим хором. («Такi були дiвчата. Як спiвали! I тепер як що кого ховають, то є стареньки люди, що спiвають i ходять у хор»).

   Теперь ближайшая церковь находится в Ново-Аврамовке, одна на три села. Добираться туда далеко, но у многих есть машины. Священник там отец Константин, («який молодець, совiсна людина»). А как выглядела церковь в Поповке, советовали сходить посмотреть к Афанасию Левченко, который сделал её точную копию из дерева, возможно, пользуясь какими-то фотографиями. Но жил он на другом конце села, где я уже был. И возвращаться не хотелось. О чем я потом, конечно, пожалел. Отзывались о нем хорошо – «мастеровитий дядько».

  Пока я говорил со старушками, собралось несколько человек и зашел разговор о прежней жизни. Оказался кто-то и из Малой Поповки и вспомнил, что у них был тот же пан, что и в Ялосовецком. Можно было предположить, что там находилось имение Ростислава Ростиславовича Капниста. Но оказалось, что это не совсем так. (В.Л.Модзалевский упоминает, что 1471 десятина земли в Поповке и деревне Новоселице принадлежали Никите Ростиславовичу Капнисту (р.1877г.), младшему брату расстрелянного в Судаке графа Р.Р.Капниста).

   Отличались и фамилии жителей этих сел. В Малой Поповке – Плужник, Сопа, Багно, Сич. А в Большой («Великой») Поповке - Ващенко, Пащенко, Догадайло, Шкарупа.

Большая Поповка - казацкое село и было построено в окружении болот, чтобы легче было обороняться.

   Собравшиеся сравнивали прежнюю жизнь с нынешней: «Колись пани краще ставились до людей нiж теперiшнi.. Якщо бачать, що у жiнки багато дiтей, то й хату ставлять безплатно». «Таке балакали, та iнше». Но мне нужно было спешить в Малую Поповку, а для этого вернуться на трассу и пройти по дороге еще несколько километров.

 

Полтавским шляхом. Малая Поповка

 

  Меньше чем через час я уже подходил к селу, которое растянулось вдоль дороги. В первом же дворе у какой-то женщины, которая хозяйничала на своем огороде, я спросил, где найти старожилов и она подсказала к кому обратиться. Дальше по улице, через три дома жил старик по фамилии Ватуля, которому было уже за 80 лет. (Удивляюсь, как это я не записал его имя и отчество. Его отец Зиновий Емельянович Ватуля умер в 1992 году). Он и рассказал мне много интересного о прежней жизни и помещике Малой Поповки.

   Экономия его находилась в поле, с километр от деревни. Там были конюшня, амбар, склады. А в Малой Поповке на берегу реки был устроен сад, посредине круг, обсаженный сиренью, а дальше груши и яблони. Тут же находился и ледник, на 5 кубических метров, куда на лето закладывали лёд. Его использовали ещё до войны и хранили там молоко.

 Голода в Малой Поповке до революции никогда не было. Хоть и случались неурожайные годы. За селом был построен «магазин», где сохраняли хлеб на всякий случай, рассчитывая запас на год, на всех. И если к весне у кого хлеба не хватает, «позичают», а потом отдают.

  В экономии у Капниста кормили хорошо. Он нанимал людей косить, отдавая им одну копну, за три скошенных. Построил школу, оплачивал её и содержал учителя, которому платил 25 рублей. Приезжал каждый раз на Новый год и делал детям подарки. Вообще все были о нем самого хорошего мнения.

 Две семьи, рассказывал мой собеседник, Ватули и Третьяки, были переселены из Трубайцев, видимо, в очень отдаленные времена. У его дедушки Емельяна Васильевича Ватули, который умер в 1934 году, восьмидесяти лет, было шесть сыновей и три дочки. Граф помог дать им образование, отправил учиться. Один из них, Федор, закончил керамическое училище в Миргороде, Николай – ремесленное в Хороле, где учился 4 года. Тогда это считалось очень хорошим образованием, и к такому специалисту относились с уважением. А самый старший, Семен, выучился на ветеринара.

  Жаль, что тогда я не располагал нужными сведениями, найденными потом в Интернете, и не мог рассказать ему о его предках. В ревизии Миргородского полка Хорольской сотни от 1723 года среди жителей села Трубайцы упоминается «посполитый можнийший» Ничипор Ватуля. А в реестре 1752 года - «Ватуля Грицко з братами Тимошем и Федором», видимо, сыновья Ничипора.

  Сохранилось предание о том, что когда «вышла воля». В 1861 году, все кто работал в поле «покидали худобу» и побежали в село. Известие об этом привез вестовой. Один только дед Цюра пригнал волов в воловню и навел везде порядок. За это пан подарил ему волов. Наверное, это был отец Никиты Ростиславовича – Ростислав Ильич (1830-1879). Сын его, Никита Ростиславович, родился лишь в 1877 году. Видимо о нем следующая история.

  Отец его, Зиновий Емельянович, служил в царской армии, воевал и был награжден двумя Георгиевскими крестами, один из которых ему лично вручал Брусилов, и медалью «300 лет Дома Романовых». А брат его деда. Фома Васильевич Ватуля, когда вернулся с русско-японской войны, а служили тогда по нескольку лет, застал жену уже с ребенком, которого она родила от графа Капниста. Она работала у него горничной. Бил муж её крепко, но рожденный от графа мальчик остался в семье. Было ему тогда уже несколько лет.

   Можно было бы и не поверить в эту историю, но, по его словам, сын Фомы Ватули был высокого роста, здоровый, «але млявий i неповоротний». Да и Капнисты, как он рассказывал, «були худi та слабi», потому что не ели простой пищи, «лизали i їли тiки конфети». Сразу вспоминается Мария Капнист, со своей характерной внешностью, и внук её Юра. И такой же худощавый и высокий брат её Григорий Ростиславович, да и отец их Ростислав Ростиславович Капнист обладал теми же врожденными признаками, как, наверное, и брат его Никита. владелец Малой Поповки. По словам Скалон из детей Миргородского полковника и бригадира Василия Петровича Капниста только Николай был полным, а все остальные сохранили внешние черты своих предков, выходцев с острова Занте.

  Конечно, причина здесь была не в изысканных кушаньях, а скорее всего по своей природе они были худощавы и высокого роста, что выдавало и в сыне Фомы Ватули внебрачного ребенка графа Капниста. Звали его Сергей, и он давно умер, а сын его Алёша не вернулся с войны.

  Много еще рассказывал старик Ватуля. Например, про деда Ивана Оселедько, (возможно казацкая фамилия от слова оселедець – длинный чуб на бритой голове), который умер в возрасте 104 лет, во время голода 1933 года. Когда он был уже парнем, все ещё ходил в одной рубахе без штанов, как все ребятишки. Однажды работал в экономии и, задрав рубаху, носил в ней песок («пеленою пiсок носив»), а управляющий заметил, что он далеко уже не ребенок и сказал матери, что пора его отдавать на работу. Его послали «погоничем до волочильника» (волами землю равнять). Дед Оселедько был большой физической силы, и об этом ходило много легенд.

  О владельце Малой Поповки графе Никите Ростиславовиче Капнисте я больше ничего не узнал, кроме того, что приезжал он обычно на шестерке лошадей. Да и расспрашивать больше было не у кого. В другом конце села жила ещё «старенька» Параска Третяк (Третьяк), 95 лет, но она вряд ли что-то помнила («вже не годиться, слаба»).

  В то время мне еще не было известно, что Никита Ростиславович Капнист погиб в июне 1920 года в Крыму. Он был убит «бандитами» по дороге из Феодосии в Судак, еще до расстрела его брата Р.Р.Капниста.

  Попрощавшись с Зиновием Емельяновичем, и пожелав ему здоровья, я направился к автобусной остановке. Здесь встретил еще одну старушку, но не столь преклонного возраста, имя которой так и не успел спросить. Узнав, что я интересуюсь графом Капнистом, она рассказала, что когда её мама училась в школе, он подарил ей куклу, которая потом долго хранилась у них в семье. Но больше я ничего не успел узнать. Подъехал «Икарус» и вскоре осталась далеко позади Малая Поповка, а за пыльным стеклом замелькали поля и деревья. Но уставший, откинув голову на спинку сидения, я видел только бесконечное небо, вспоминая события этого утомительного дня.

 

Полтавским шляхом. Ялосовецкое.

 

   Признаться, для меня было неожиданностью, что в Полтавской губернии было имение Ростислава Ростиславовича Капниста, о котором известно только, что он имел дом в Судаке, а большую часть времени жил в Петербурге, где и родилась Мария Ростиславовна. Подозреваю, что и она могла этого не знать, по крайней мере, никогда об этом не упоминала. Ведь, когда был расстрелян в 1921 году её отец, ей было чуть более пяти лет. Правда, она могла слышать об этом от своей матери, которая умерла в 1945 году, или братьев. Хотя, делиться такой информацией в то время было неосмотрительно. По крайней мере, её приезды на Полтавщину ограничивались Обуховкой. И ни в Трубайцах, ни в Елизаветино, ни в других бывших имениях Капнистов она никогда не была.

  В книге «Весь Петроград» за 1915 год указан адрес Ростислава Ростиславовича Капниста – улица Захарьевская, 41. Там же проживала и его жена «графиня Анастасия Дмитриевна», о которой сказано, что она «председатель Комиссии приюта для девиц Литовско-Рождественского отделения общества попечения о бедных».

 

   В Петербурге было еще несколько домов принадлежавших Капнистам.

  В «Адресной книге» С.Петербурга на 1897 год упоминается графиня Вера Васильевна Капнист, классная дама в Ксениевском институте, проживавшая по адресу ул. Галерная, 2; граф Дмитрий Алексеевич Капнист, сенатор, директор Азиатского Департамента МИД – ул. Мойка, 26; графиня Надежда Алексеевна Капнист, владевшая домами по адресу – Английский проспект, 50 и ул. Галерная, 51, где проживал и сенатор граф Петр Алексеевич Капнист; граф Петр Иванович Капнист, камергер – Николаевская наб., 6.

В книге «Весь Петроград» за 1915 год, кроме Анастасии Дмитриевны Байдак и Р.Р.Капниста, так же упоминаются графиня вера Васильевна Капнист, но уже по адресу Маненский пер. 20; граф Дмитрий Павлович Капнист, член Государственной Думы – ул. Почтамтская, 19; граф Ипполит Ипполитович Капнист, камергер-юнкер – ул. Сергиевская, 40; по этому же адресу графиня Мария Альфредовна Капнист, дамский лазарет комитета Российского общества Красного Креста; графиня Надежда Алексеевна Капнист и графиня Маргарита Петровна Капнист, фрейлина – ул. Галерная, 51; графиня Ольга Васильевна Капнист, работавшая в канцелярии Гос. Думы – ул. Таврическая, 29, и граф Алексей Васильевич Капнист – Английская наб., 12.

 

  В «Малороссийском родословнике» (1910г.) В.Л.Модзалевский сообщает, что Ростислав Ростиславович Капнист родился 20 февраля 1875 года и у него в Хорольском уезде Полтавской губернии, при деревне Елизаветино, 680 десятин земли. Сведения эти относятся к 1903 году, то есть до женитьбы его на Анастасии Дмитриевне Байдак. Свадьба их состоялась в 1904 году.

 Но мои попытки найти на карте в Хорольском районе и прилегающих местах Елизаветино были тщетны. Селения с таким названием просто не было. Правда, в многотомном издании «Истории городов и сел Украины» в Полтавской области встречается село Ялосовецкое, центр сельского совета, в который входит и Бригадировка. О нём сказано, что во время революции 1905 - 1907 годов здесь произошло выступление крестьян против Капниста. Восстание «придушили каратели». Вспомнил я, что и в Трубайцах мне говорили об имении Капниста в Ялосовецком, которое отстоит от них всего в пяти верстах. Но название это не казалось мне таким старым, скорее ассоциировалось с чем-то «советским». И я еще не был уверен, в том ли направлении веду поиск.

 Сомнения мои помогла разрешить заместитель директора по научной части Миргородского краеведческого музея Людмила Александровна Розсоха, которая не раз оказывала мне помощь. Оказывается Ялосовета и Елизавета – это одно и то же в украинском просторечии. Теперь уже не оставалось сомнений, что мне не миновать этой поездки в бывшее имение Ростислава Ростиславовича Капниста, чтобы узнать, что от него осталось.

 Собираясь в Ялосовецкое, я пытался предположить. почему село получило такое название. Имя Елизавета было не редким в семье Капнистов – Елизавета Ивановна Магденко, жена Ильи Петровича Капниста, Елизавета Васильевна Магденко, жена его сына Ипполита, Елизаветой звали и жену Ипполита Ипполитовича, владельца имения в Трубайцах. Была, правда, еще одна Елизавета – царица, но среди подаренных ею В.П.Капнисту имений на Полтавщине Елизаветино не значилось. Существует легенда, которая у некоторых исследователей вызывает сомнения, что Елизавета приезжала в имение к В.П.Капнисту. Может быть, в честь неё село и получило это название, хотя убеждать в этом я никого не берусь.

  Но сомнения мои разрешила Елизавета Ипполитовна Новикова (Капнист). В семейной хронике она писала, что жена Ильи Петровича Капниста, Елизавета Ивановка Магденко, умерла рано, в 1836 году, родив 10 детей и прожив в браке всего 11 лет. Она была дочерью Ивана Андреевича и Марии Ивановны Магденко, но воспитывалась у богатой и своенравной тётки Настасьи Андреевны Руденковой. Умерла она в Долголёвке, имении Капнистов рядом с Трубайцами. Её мертвую посадили в карету и увезли в Трубайцы, где она была похоронена в семейном склепе возле церкви. Оставшись один, Илья Петрович жил в Трубайцах, а лето проводил в Долголёвке, где построил летний дом. А около Бригадировки он «устроил имение Елизаветино, и посадил там сад с чудными аллеями». Видимо и название ему он дал по имени рано умершей жены.

 Добравшись на том же автобусе рано утром до Киевской трассы, я поблагодарил водителя и успел добежать до «Икаруса», который остановился на перекрестке, метрах в 50, и вскоре, километров через 12, был на повороте в Ялосовецкое, а дальше пешком по проселочной дороге, и через пол часа оказался в центре села.

  Сверх всяких ожиданий, мне сразу указали, где находится «панский дом». Но его не было видно за другими постройками. Пытаясь к нему пройти, я обратился к мужчине в ближайшем дворе и узнал от него больше, чем мог предполагать.

  Звали его Андрей Андреевич Тютя. Он рассказал, что его дед Мефодий Митрофанович Тютя (1890-1981), по прозвищу Михно, прошел семь войн, а его отец Митрофан Тютя был «гонцом» (почтальоном) у графа Капниста, возил документы, отчеты к нему в Петербург. За одну поездку он платил ему 2 рубля. Жил он «добре», «кубрячив» (гулял, куролесил), но умер рано, в 47 лет, а его отец, прапрадед Андрея Андреевича, дожил до 115 лет и скончался в 1936 году.

  Дед рассказывал, что в село приезжала царица Елизавета. Это как бы подтверждало уже существующую легенду, но так ли это неизвестно.

 

  Существует похожая легенда, записанная Марией Ростиславовной Капнист, о том, что царица Елизавета посещала Обуховку, когда там жил Василий Петрович Капнист. Но исследователь жизни В.В.Капниста Владимир Шевченко считал, что не Елизавета была в Обуховке, а Софья Андреевна Дунина-Борковская после смерти мужа, убитого в битве при Гросс-Егерсдорфе, была приглашена ко двору Елизаветой, о чем сообщал ей в письме 13 января 1963г.

 

  От Андрея Андреевича я узнал, что в селе был хороший музей, который создал бывший директор школы Василий Иванович Макуха. Там находились вышивки, одежда, предметы быта и даже долблёная лодка. А на улице, под открытым небом, были выставлены плуг, косилки, сноповязалки и другой хозяйственный инвентарь.

  Для музея отвели отдельное здание, которое отапливалось, но после отъезда Василия Ивановича в Полтаву, в 1993 году, где его сын открыл частную школу, все пришло в запустение. Экспонаты перенесли в школу, где что-то еще сохранилось в подвале и в кабинетах. Мне хотелось, конечно, увидеть, что осталось от музея, но, к сожалению, сделать я это не успел.

 Андрей Андреевич рассказал, как найти дом Капниста, но предупредил, что он полуразрушен и только в одной части его живут люди. Пройдя метров двести, я увидел длинное здание, заросшее чуть не до крыши кустарников, с пустыми провалами на месте окон, и сразу догадался, что это и есть дом, который помнит, наверное, Ростислава Ростиславовича Капниста, его красавицу жену Анастасию Байдак, а может быть и маленькую Миру, будущую актрису Марию Капнист.

  Вдоль него тянулась аллея из старых деревьев. Сохранилась и часть дороги, выложенная булыжником, которая, образуя круг, огибала небольшую возвышенность, около десяти метров в диаметре. Здесь была, наверное, цветущая клумба в те далекие времена. Можно было представить. Как подъезжали сюда экипажи, и выходили из них нарядные дамы и кавалеры. Ведь непременно проходили здесь какие-то праздники и съезжались гости.

  Через дыру в стене здания я попал внутрь и только тут смог понять всю степень его разрушения. Пол был усеян обломками кирпичей. Попадались и целые, которые не успели растащить, от разобранных перегородок и «голландских» печей. Видимо, здание стояло брошенное давно, и каждый брал, что хотел. Исчезли оконные рамы и двери, в потолке зиял огромный пролом, осыпалась штукатурка, и было видно, что перекрытие из досок и бревен подбито вместо дранки простым «очеретом».

  При определенной доле фантазии, можно было угадать и назначение комнат. Большой зал, куда я попал, мог предназначаться для танцев, дальше – спальни с закопченными углами от разобранных печей.

  На одном из кирпичей, валявшихся на полу, я заметил какие-то буквы и, подняв его, прочел «Р.К.» (Ростислав Капнист). Это все, что напоминало здесь о расстрелянном в Судаке графе Капнисте. (Хотя, может быть, что кирпичи для печей были заказаны еще его отцом, тоже Ростиславом Капнистом). Ничего не оставалось делать, как взять его с собой на память об этой поездке, как экспонат для будущего музея.

  Сделав план комнат, и выбравшись наружу, я сфотографировал украшавшие здание пилястры по углам и готические арки окон. Выбирая место для съемки, я не заметил, что привлек внимание обитателей жилой части дома. Ко мне подошел мужчина, который жил здесь со своей семьёй и рассказал, что раньше в помещичьем доме был клуб, потом контора совхоза, а там, где он теперь живет, занимая примерно третью часть здания, находилась бухгалтерия, а при Капнисте размещалась кухня.

  Благодаря тому, что он здесь поселился, комнаты сохранили прежний вид, и не были разрушены. Уцелели полукруглые двери с фигурными рамами, белая кафельная печь. И даже привезенный им с собой громоздкий диван начала XIX века в стиле классицизма и старинные часы на стене казались здесь кстати, и дополняли обстановку. Да и сам он был не равнодушен к истории и мечтал сделать у себя если не музей, то хотя бы уголок, посвященный Капнистам, о которых собирал сведения, фотографии и газетные вырезки.

  Звали моего нового знакомого Анатолий Георгиевич Лучинский и жил он в этом доме с женой Валентиной Ивановной, дочерью Таней и сыном Андреем с 1998 года. По образованию он был учитель и около года работал старшим научным сотрудником в музее под Полтавой, в Ковалёвке, где в имении графа Трепке разворачивались события, описанные в «Педагогической поэме». Музей создавался в 1988 году к 100-летию со дня рождения Макаренко. Там была школа-интернат, сохранились старые дома и постройки.

Он рассказал, что в 1995 году приезжал кто-то из потомков Капниста. Их было три человека. Один из них высокий, борода с проседью. Но Анатолий Георгиевич постеснялся к ним подойти. Они осмотрели дом, который был еще в лучшем состоянии, окрестности и ходили к Мостовой, которая живет «на горi». Мне тоже захотелось с ней встретиться, и сын его Андрей взялся проводить меня к ней. По пути я имел возможность увидеть всю красоту окружающей местности.

  В сотне шагов от дома Капниста, за высокими деревьями, уцелевшими от старого парка, открывался прекрасный вид на заливной луг, по которому бродили коровы, спускаясь к ставку с тихой гладью.

  Раньше таких ставков было три. Их разделяли дамбы, в прошлом перегородившие мелкую речушку. Но от второго ставка осталась лишь низина, поросшая кочками, а третий совсем высох.

  Сюда от дома Капниста вела аллея, и были посажены орехи. Теперь это место застроено домами, и нам пришлось обходить вокруг. При Капнистах посредине ставка был небольшой круглый островок, огороженный землей. Там стоял деревянный «грибок», видимо, такой же, как в Трубайцах, и находилась купальня. Рассказывали, что однажды, когда Анастасия Дмитриевна, жена Р.Р.Капниста, купалась, кто-то украл у неё шляпку. Наверное, шляпка была красивая, и трудно было справиться с искушением.

 Анастасия Дмитриевна отличалась любовью к роскошным нарядам, которыми шокировала многих и в Судаке, в голодные 20-е годы. Отзывы о ней сохранились самые разные и часто не очень доброжелательные. Но Т.Бридун, описывая Ялосовецкое в книге «Хорол i його повiт», изданной еще до революции, восторженно отзывается о жене Р.Р.Капниста: «Анастасiя Дмитрiєвна дуже привiтна й гостинна. Челядь службовцi дуже люблять її за гарне вiдношення до людей. У неї мається в Херсоньской губернiї 4100 десятин пустопорожньої землi, яку вона здає в аренду. В останнiй час землю арендує чоловiк по нотарiальнiй умовi».

 

  Анастасия Дмитриевна Байдак, жена Р.Р.Капниста. происходила из древнего казацкого рода, где, по семейной легенде, переплетались фамилии Сирко и Полуботка.

  Вообще «байдак» - это речное судно на Днепре и его притоках с одной мачтой и одним большим парусом, длиной 15-20 сажень и шириной 2-4 сажени, которое перевозило 10-15 тысяч пудов груза. (Видимо, отсюда и слово «байдарка»). Байдаком в Запорожской сечи могли называть строившего такой корабль или водившего его по реке. Но в то же время «байдак» - это буян, озорник. Байдаки бить – бить баклуши, слоняться без дела. Известна поговорка – «У нас дураков семь байдаков, а угол не почат». Фёдор Байдак упоминается в документах 1764 года «Архива Коша Запорожской сечи» (Киев, 1994г.). В деле про «побиття i пограбування» товарищами из Копеливского куреня Федором Байдаком и Федором Динцем товарища Пашковского куреня Ивана Гараджу, которого они «тяжко побили й пограбували у Новому Кодаку». После обследования побоев, Кош «ухвалив покарати винних киями» и удовлетворил претензии И.Гараджи. Был ли этот Байдак предком Анастасии Дмитриевны, сказать не могу. Её отец Дмитрий Георгиевич (Григорьевич) Байдак был женат на Елизавете Петровне Пинкорнелли (1856-1930), которая была дочерью Анастасии Ильиничны Капнист, одной из дочерей Ильи Петровича Капниста, сына Петра Васильевича Капниста. Так «тесен мир»… Но в семье Капнистов такие «родственные» браки были не редкость. И сам Ростислав Ростиславович, поскольку был внуком Ильи Петровича Капниста, приходился своей жене… двоюродным дядей, а матери своей жены Елизавете Петровне Пинкорнелли – двоюродным братом.

 Родовое имение Дмитрия Георгиевича Байдака – Байдаковка, находилось в Екатеринославской губернии. В 1922 году оно было переименовано в Холодневку, (в честь большевика А.А.Холодни). Расположено оно в 32 километрах от районного центра Пятихатки. По изысканиям историка Николая Чабана, (Днепропетровск), посвятившим своё исследование этому дворянскому роду, в 1790 году в селе была построена деревянная церковь, «тщанием» Ивана Григорьевича Байдака. У его внука Григория Андреевича Байдака бывал в имении известный историк Яворницкий, с которым он вел переписку. В издании «Русское служилое дворянство» (СПБ, 2003г.) упоминается Иван Григорьевич Байдак (в 1780-81) и Яков Андреевич Байдак (1796). В документах упоминается, что Дмитрий Байдак, предположительно отец Анастасии Дмитриевны, был старостой местной церкви в 1889-1893 годах, и, видимо, умер в конце XIX века.

  Т.Бридун сообщает, что Ялосовецкое находится «за три версти вiд Бригадирiвки, в напрямку до Хоролу… При ньому знаходиться садиба та 1500 десятин Чудової землi, що належить графу Ростиславу Ростиславовичу Капнiсту… В садибi розкiшний парк, не показний, але досить великий i затишний будинок, багато i рiзних будiвель, що обслуговують потреби економiї. Тут же в садибi знаходиться купальня, збудована сучасним власником».

  Интересна для нас и его характеристика владельца имения: «Ростислав Ростиславович скромна, аккуратна людина, гарний господар, сам веде велике господарсто. Вiн здається єдиний з помiщикив, що не зменшив, а навпаки, збiльшив свої земельнi володiння, купивши 27 десятин землi в Котляревської й усю землю, бiля 700 десятин у свого брата Микити Ростиславовича. Господарство ведеться звичайне зернове, але з великим толком, завдяки чому приносить власниковi значный прибуток».

 Т.Бридун сообщает и неизвестные нам факты биографии Р.Р.Капниста, видимо, записанные с его слов. Он пишет, что Ростислав Ростиславович окончил реальную школу, затем поступил практикантом в Диканьскую экономию князя Кочубея «для надбання знання по сiльскому господарству. Завдяки тому, що вiн уважно вiдносився до справи, ця практика дала йому значне знання по сiльскому господарству, з якими вiн почав господарювати в маєтковi, що дiстався йому»

  Он упоминает также, что отец и мать Ростилава Ростиславовича умерли рано, и до совершеннолетия их детей имение находилось в опеке. Опекуном сирот был брат их отца Петр Ильич Капнист (1826-1899), а управляющим имения Георгий Иванович Гаршкевич.

   В его описании имение Капниста выглядит очень привлекательно: «Село Ялосовецкое досить приємне враження робить своїм виглядом. Двори огороджено деревами, хати просторi, дуже чисто та чепурно утримуються. Ялосовецьки селяни крiм наделiв мають ще землю, що придбана через селянський банк. Крiм того вони мають постiйний заробiток у економiї, де ведеться велике господарство».

  Это описание Ростислава Ростиславовича Капниста и его деятельности отличается от образа созданного Аделаидой Герцык в «Подвальных очерках». Но не будем забывать, что она писала все же художественное произведение и могла по своему усмотрению расставить акценты, для создания нужного образа. Хотя, не лестные отзывы о графе Р.Р.Капнисте встречаются и в воспоминаниях Н.Стевен.

  Минут через десять мы подходили к дому «на горi», где жила Анастасия Ивановна Мостова (Горева). Ей было уже 80 лет. Она усадила меня во дворе на скамью, простелив «лантух» (чувал), а проще - мешок, и рассказала, что «приїздили хлопцi», потомки Капниста, и одного звали, кажется, Пётр. Но с таким именем не было никого среди детей и внуков Ростислава Ростиславовича. Старшая дочь Лиза умерла вскоре после его смерти. Сын Василий утонул в море и его привез в Судак из Коктебеля М.Волошин. Григорий жил в Ярославле. Дети его – Ростислав, Василий и Наташа. У Андрея так же дочь – Тамара, а у Марии Ростиславовны – Рада и её дети Ростислав и Георгий. Приехавшие могли быть потомками кого-либо из братьев Р.Р.Капниста. Они ходили смотреть так же «хати Нестерiвськi», местных богачей…

  Управляющим у Капниста был «дядько» её матери дед Омелько. Он наблюдал, кто и как работает в поле, садит картошку и т.д. Если видел, что старательная работница говорил: «Ты можешь завтра не выходить». А где работы не видно: «А ты, чтобы быстрее сажала». – «Де як».

  Рассказывала Анастасия Ивановна о том, как они выживали во время голода в 1932-1933 годах. Ели листья с вишни, с акации, сушили брагу, делали блинчики с ячменя, с кукурузы, с овса. («То такi добрi блинчики були»).

  Узнал я и интересные для меня подробности о том, что сосед её, дед Иосип Мазур, отвозил на лошадях после революции семью Капниста в Крым, видимо в Феодосию, но они не успели на пароход. Он уже отошел от берега.

  Не ясно, к какому времени относятся эти события. Видимо, к периоду массового отъезда Белой армии из Крыма. А осенью 1917 года Р.Р.Капнист находился с семьёй в Судаке. В путеводителе по Хоролу (1969г.) читаем: «Селяни виганяли керуючих приказчикiв з помiщицьких економiй i призначали вiдданих революцiї людей. Управляючий маєтком Капниста у розпачи телеграфував графу: «12 листопада 1917 року. Термiнова з Хорола. Судак, дача Байдак, Капнисту. Рада i товариство управляючим призначили Iвана, сина кухаря. Вимагають вiд мене негайно передати кассу i майно. Я безсилий. Ваш приїзд необхiдний. Солод».

  Ростислав Ростиславович вряд ли воспользовался этим приглашением, понимая, что изменить уже ничего не сможет. И в Судаке было не безопасно. Видимо, поэтому он пытался вывезти семью за границу. Но, попытка эта была, по неясным для нас причинам, неудачной и запоздалой. Через три года он будет расстрелян на горе Алчак. Жена его, Анастасия Дмитриевна, в 1929 году, в период раскулачивания, успеет уехать с детьми из Судака, переодев их в татарскую одежду. Умрет она вскоре после войны. А младшая дочь расстрелянного графа - Мира, будущая актриса Мария Капнист, еще много лет будет нести свой тяжкий крест в сталинских лагерях, расплачиваясь за достойную жизнь предков. И сбудется проклятие отца красавицы Сальмы, проклявшего род Капнистов до «седьмого колена». Рассеется он по миру, как и представители многих других знатных фамилий.

 «Син кухаря», Иван Михайлович Солодовниченко стал первым руководителем советского хозяйства в Ялосовецком. Не мне вам объяснять, чем закончился, а главное – сколько человеческих жизней унёс великий эксперимент. Да и сегодня мы живем во время далеко не предсказуемое и не столь уж безоблачное…

 

Полтавским шляхом. Бригадировка.

 

   В тот же день я решил побывать в Бригадировке, которая находилась километрах в пяти от Ялосовецкого и относилась к тому же сельскому совету. Уж очень заманчиво было её название, напоминающее о бригадире Василии Петровиче Капнисте, хотя в списке имений, подаренных ему Елизаветой, она не значилась. Как оказалось, прошлое села довольно туманно и нет уверенности, что название его имеет отношение к Капнистам.

  В книге «Хорол i його повiт» Т.Бридун пишет: «За п'ять верст вiд Радиванiвки, у напрямку Хоролу, по балцi з похилими берегами розкинулось невелике, дворiв на сто, село Бригадировка. Селище це не давнє. Воно виникло лише в кiнцi XVIII ст. Генерал Шамшев, которому в той час тут належала земля, заселив тут слободу людьми, що зiймалися з усiх бокiв. Вiн мабудь заклав садибу, яка тепер складаться з невеличкого парку и великої  кiлькостi гарних господарських будiвель».

  Хотя, я не был бы так уверен относительно парка и построек. Действительно генерал-майор, а до этого бригадир, Александр Яковлевич Шамшев владел Бригадировкой в конце XVIII века и мог быть её основателем. (Шамшевы происходили от казанского князя Шамсея, взятого русскими в плен весной 1552 года, и пожалованы в российское дворянство в 1630г.). Но уже в начале 1800-х годов селение принадлежало Петру Васильевичу Капнисту. Как оно перешло к нему, было продано или иными путями, Т.Бридун не поясняет. В 1811 году им была построена здесь церковь в готическом стиле, как и в Трубайцах, которая так же не сохранилась.

  Но В.Л.Модзалевский в «Малороссийском родословнике» (1910), перечисляя селения, пожалованные 15 июня 1743 года Василию Петровичу Капнисту царицей Елизаветой, называет Манжелию, Обуховку, Зуевцы, Трубайцы и Поповку (всего 152 двора), добавляет к этому, что он «поселил» (то есть основал) деревни Ломаную, Пески, Николаевку, Васильевку, Пузикову и… Бригадировку («Холодная тожь»). Бригадировка упоминается и под прежним своим наименованием, полученным по названию реки Холодная, на берегу которой расположена. Ошибается ли Модзалевский, приписывая В.П.Капнисту основание Бригадировки? или Шамшев владел ею уже позже, после его смерти, на правах опекуна, управляющего или еще каким-либо неизвестным нам образом, в то время когда Петр Васильевич Капнист был в многолетних скитаниях за границей, в Голландии, Франции и Англии.

  По другим сведениям среди сел, полученных в приданное Софьей Андреевной Дуниной-Барковской, женой бригадира Василия Петровича Капниста, значатся Николаевка, Васильевка, Пузиковка и… Холодное. Так прежде называлась Бригадировка. И, возможно, Василий Петрович Капнист не основал её, а переселил в уже существующее селение крестьян из других мест. Тогда история её возникновения более древняя и запутанная.

  В.Л.Модзалевский указывает также, что в 1802 году, после раздела имущества отца, Петр Васильевич Капнист получил, кроме других населенных мест и… Бригадировку, в которой было к тому времени 324 «души» мужского пола и 287 – женского. И, ни каких сведений о другом владельце.

  Александр Петрович Шамшев был женат на Катерине Петровне Апостол (1750-1824), внучке гетмана Данилы Апостола. Жил он больше в Петербурге, приезжая лишь летом на Полтавщину. Его сын Петр Александрович в 1835-1841 годах был предводителем дворянства Миргородского уезда. Говорят, что селяне любили А.Я.Шамшева и плакали, провожая его, когда он покидал Бригадировку.

  Бригадировка знаменита тем, что здесь, еще во времена А.Я.Шамшева, скрывался известный украинский разбойник Семен Гаркуша, которого народная молва сделала героем, защитником обездоленных. Упоминание о нём находим в книге «Архiв Коша Запорожско Сiчi», (опис справ 1713-1776р.р.), изданной в Киеве в 1994 году. В ней сообщается о «справi про розшуки Харка (Захарка) Гаркуши з товарищами», (1762-1766), обвинявшихся «у захопленнi коней». (Они перегоняли украденных на Запорожье коней и нападали на купеческие караваны).

  О Гаркуше написано несколько книг. Первая из них – роман В.Т.Нарежного «Гаркуша, малороссийский разбойник» вышла в 1829 году уже после смерти автора. Сообщает о нем и энциклопедия Брокгауза и Эфрона.

  Родился он в селе Березань в Белоруссии в 1739 году, в семье крепостного. С детских лет испытывал голод и лишения. С 9 лет вместе с запорожцами, которые продавали рыбу, скитался по Украине. Потом появился в Запорожской сечи. Принимал участие в русско-турецкой войне 1768-1774 годов, был ранен под Хаджибеем. А после выздоровления возглавил отряд казаков и беглых крепостных, нападая на богатые хутора, грабил польских панов и наводил ужас на всю Гетманщину и Слободскую Укранину. В 1775 году был пойман и отправлен в Сибирь, но бежал и вновь стал во главе отряда разбойников. Схваченный второй раз был отправлен в Москву, где был бит кнутами (280 ударов), и отправлен на каторгу. Ему вырвали ноздри, но он вновь бежал. В 1784 году опять был пойман в Ромнах и сослан на вечное поселение в Херсон. О дальнейшей судьбе его неизвестно.

  Легенда, которую помещает в своей книге Т.Бредун, рассказывает, что где-то в 1784 году, (хотя, эта дата вызывает сомнение), Гаркуша «переслiдуємий владою за вчиненi злодiйства», направился на Херсонщину и далее, с целью найти себе место для поселения и укрыться от власти. Дойдя до речки Холодной, где еще только зарождалась Бригадировка, он зашел в шинок, и в разговоре с шинкарем узнал, что Шамшев заселяет здесь слободу, в которой на то время было только 13 дворов. Всё разузнав, Гаркуша купил у какого-то поселенца хату и остался тут жить. Так, никем не узнанный, он прожил около двух с половиной лет. Но потом власти стало известно о его местопребывании и ему пришлось бежать из Бригадировки.

   Не ясно, к какому времени на самом деле относится эта легенда. Было ли это в 1784 году, когда он был осужден третий раз, и можно ли предполагать, что ему все же удалось скрыться, и он не погиб на каторге?

  Т.Бридун сообщает так же о том, что в Бригадировке живут «нащадки» англичанина, который приехал из Англии вместе с Петром Васильевичем Капнистом, что они «зовсiм охохлилися». И если бы не фамилия Керквуд, то ничего не напоминало бы об их английском происхождении.

  Писалось это сто лет назад и трудно было представить, что и сегодня в Бригадировке можно встретить потомков англичанина, приехавшего с П.В.Капнистом.

  Расстояние в пять километров, конечно, не большое, но вряд ли бы я успел в тот же день побывать в Бригадировке, если бы Анатолий Георгиевич Лучишкин не предложил мне помощь. Он отвез меня на своей машине. Быстро промелькнули поля и окраина деревни, уцелевший панский дом, и, проехав по длинной улице, мы остановились у дома… Керквуда.

  Хозяин дома, Степан Иванович Керквуд, был уже на пенсии. Родился он в 1937 году. В 1990-е годы работал Головой Хорольского сельского совета и Головой Хорольской районной администрации. Начинал он свою трудовую деятельность трактористом, служил в армии, в парашутно-десантном полку, потом был бригадиром тракторной бригады, механиком, председателем исполкома Ялосовецкого сельского совета. В 1970-е годы он окончил Полтавский сельхоз институт. Работал главным инженером и был ведущим специалистом совхоза. Жизнь знал не понаслышке, был близок к земле, вступил в Соцалистическую партию Украины и, на очередных выборах, поддержал А.А.Мороза, который обещал перемены в сельском хозяйстве.

  Степан Иванович оказался хлебосольным хозяином. Тут же на столе, на открытой веранде тенистого сада, появились «огiрки», шмат доброго сала и припасенная для гостей горилка. В общем, наша увлекательная беседа походила на кадры известного фильма про Шурика. Только я собирал не тосты, а интересовался историей его необычной фамилии и родного села. И Степан Иванович не мог отпустить меня просто так, рассказывая всё новые и новые истории. Правда, записи в моей тетради, по мере выпитого, становились всё менее разборчивыми. И когда пришлось их потом разбирать, скажу честно, понять я мог не все. А на память, в той ситуации, надеяться было сложно.

  Степан Иванович рассказал, что к английской фамилии имеет не столь уж прямое отношение. Его прадед Петр Иванович Захарченко в 12 лет «був вiдданий у найми до переселенцiв з Шотландi , якi прибули на Україну за запрошенням царя у 1842 р. Прiзвище тих переселенцiв було Керквуд».

  Служил он им лет десять верой и правдой. У них не было наследника, а только одна дочь, которая вскоре умерла. А в это время Петру Ивановичу нужно было идти в рекруты. Он оставался единственным кормильцем. И когда хозяйка заболела, хотела усыновить Петра Ивановича, переписать на него имение и дать свою фамилию. Муж её поклялся, что примет его, как сына. Но после смерти жены выгнал его из дома.

   Кстати, практика такая в прошлое время была довольно распространена. Если у какого-то дворянина не было наследника. Он мог передать свою фамилию и титул  племяннику или дальнему родственнику, а то и просто случайному человеку. Но, видимо, в этой ситуации все ограничилось только фамилией, поскольку муж хозяйки не сдержал своего обещания. Сам он вскоре уехал из Бригадировки, кажется в Лубны.

  Дед Степана Ивановича, Иван Петрович, носивший уже фамилию Керквуд, родился в 1869 году. Он был убит немцами в 1941 году. Бабушка, Параскева Федоровна Керквуд, родилась в 1870 и прожила до 1969 года. Она и воспитывала Степана Ивановича, отец которого тоже погиб на фронте.

 Из рассказа Степана Ивановича следует, что Керквуды приехали в Россию из Швейцарии в 1842 году, уже после смерти Петра Васильевича Капниста. Но, видимо, это не совсем так. Вот что пишет об этом Елизавета Новикова (Капнист), сестра Ипполита Ипполитовича Капниста: «Вернувшись в Россию, Петр Васильевич получил в наследство имение Трубайцы… Так как Елизавета Тимофеевна скучала в Трубайцах, не зная русского языка, прадед в один день, ни говоря никому не слова, уехал в Англию и через несколько месяцев привез оттуда племянницу жены Марию и чету Керкут (так написано у Новиковой). Старуха Керкут потом была няней у моего отца и у его братьев и сестер». По словам Елизаветы Ипполитовны, Керкуты (Керквуды) похоронены на острове в Трубайцах, вместе с женой Петра Васильевича и её племянницей.

  Рассказал Степан Иванович и ещё одну интересную историю. Дед его жены Максим Иванович Сапа был водителем на машине у Ипполита Ипполитовича Капниста, которому до революции, так же, как и Трубайцы, принадлежала Бригадировка.

  В 1904 году Капнист привез в село первую механическую сноповязалку. До этого снопы вязали руками. Привезли ящик со всеми механизмами и стали собирать. За это сложное дело и взялся Максим Иванович. До этого он три года проработал в кузнице и с машинами дела не имел. Но, разобрался, куда поставить какой болт и какую гайку. Ипполит Ипполитович увидел его работу, позвал к себе и говорит: «Хочешь, я сделаю из тебя человека?» И забрал он Максима Ивановича с собой в Италию на какие-то курсы, где он, отучившись, получил удостоверение под №400. Это ещё раз говорит о том, как немного тогда было специалистов, которые в то время очень ценились. Да и на памяти наших родителей, профессия инженер значила гораздо больше, чем сегодня.

  Возил он его на машине в Петербург и в Полтавской губернии по разным делам. Ведь Ипполит Ипполитович был Членом Государственной Думы. А когда началась Первая Мировая война был Членом Военного Совета и ездил с инспекторскими проверками. Максим Иванович рассказывал: «Повезу його в Думу, а вiн каже, Максим, до барышнi вiдвези. А коли цiлий день в Думi, то баришню на побачення. А самi, як голуби. Тiльки i знав».

  Эти бесхитростные воспоминания не рисуют, конечно, полный образ Ипполита Ипполитовича Капниста. Еще задолго до свержения самодержавия, он говорил Максиму Ивановичу, что «царь долго не просуществует». Он, конечно, предвидел это, как Член Государственной Думы.

  Когда свершилась революция, Ипполит Ипполитович уехал в Италию, где и умер в 1936 году.

  В Государственной Думе он был лидером октябристов, председателем комиссии по сельскому хозяйству и постоянным докладчиком по аграрному законодательству. В эмиграции И.И.Капнист продолжал много работать и был членом правления Российского Центрального Объединения.

  В некрологе, опубликованном во Франции после его смерти сказано, что «по духовному своему облику он был человеком кристальной чистоты, прекрасно образованный, непоколебимый в своих убеждениях, пользовался всеобщим уважением и любовью». Упоминалось также, что он был прекрасным сельским хозяином и что хозяйство в его имении было поставлено образцово.

  Панихида по графу И.И.Капнисту проходила в Александро-Невском соборе, в Париже, в котором он, последние 15 лет, был членом приходского совета и вкладывал много сил в заботу о храме. Проститься с ним пришло множество людей. Храм был переполнен. Тело И.И.Капниста утопало в живых цветах.

 Дед Максим Иванович остался в Бригадировке и работал машинистом молотилки. Его выбрали в актив разбирать экономию – конезавод, свинарник и т.д. Но, когда пришли немцы в 1918 году, вернулся И.И.Капнист, перевел все свои ценности в золото и отправил заграницу.

  При советской власти, ещё до войны, дед Максим Иванович возил на машине Первого секретаря райкома в Багачке. (Тогда Бригадировка относилась к Багачанскому району).

 

***

  Солнце клонилось к вечеру и, несмотря на гостеприимство хозяина дома, нужно было возвращаться в Миргород.

  Я простился со Степаном Ивановичем и отправился в путь. До трассы было чуть больше километра. Дошел я быстро и не долго ждал автобуса. Но на повороте к Миргороду пришлось простоять часа полтора. Попутных машин не было, и я уже потерял надежду, но тут остановился какой-то грузовик и я с наслаждением устроился на сидении рядом с водителем. По сторонам дороги проносились поля подсолнухов, редкие деревни, а ближе к городу появились местные путаны на обочине, не навязчивые атрибуты пейзажа нового времени.

  У меня остались самые теплые воспоминания от встречи со Степаном Ивановичем Керквудом. Через несколько лет, на его семидесятилетие, я послал ему поздравительную открытку с упоминанием о нашей встрече. Но помнил ли он меня, и дошла ли открытка не знаю…

 

Полтавским шляхом. Обуховка.

 

  Поездку в Обуховку я отложил на воскресенье, чтобы отправиться туда вместе с женой, когда в санатории нет различных процедур, которыми она была занята всю неделю. Сам я ограничился только приёмом целебной миргородской воды и был более свободен.

  Это был последний день нашего пребывания на курорте. В понедельник мы уезжали в Крым, и другой возможности побывать на могиле Марии Ростиславовны Капнист и её знаменитого предка просто не было. Сразу после завтрака мы отправились на автостанцию к единственному автобусу, который отходил на Гадяч в 9 часов утра и проезжал Обуховку. Времени у нас было очень мало. Нужно было успеть на этот же автобус, который, возвращаясь назад, должен был забрать нас около двух часов.

  Путешествие предвещало много интересного – встречу с Сорочинцами, гоголевскими местами. Оставив позади Миргород и минуя поворот на Хомутец, имение Муравьевых-Апостолов, мы вскоре увидели нарядные выбеленные хатки под соломой и ветряк, которые появились недавно, как по-волшебству, на месте будущей ярмарки. К сожалению, она должна была начаться только через неделю. Но и сейчас проехать по дороге было невозможно. Торговля развернулась прямо на обочине, мешая движению автобуса.

  Почти полвека тому назад Мария Ростиславовна Капнист приехала сюда впервые после освобождения. В статье «Далёкое и близкое» («Вечерний Киев», 13.10.1958г.) она писала: «Який чарiвний, який розкiшний лiтнiй день у Малороссїi – писав колись М.В.Гоголь. цi його слова мимоволi прийшли менi на пам'ять, коли я пiдїжджала до Великих Сорочинцiв Миргородского району на Полтавщинi. Думалось ще: багатий цей район на пам'ятники культури. Тут народився М.Гоголь, брати-декабристи Муравйови-Апостоли, П.Мирний, В.Капнiст. На батькiвщину мого далекого предка я й їхала. Хоч багато чого зминилося за цi десятки лiт, все ж я пiзнала деякi картини природи, про якi читала в творах Гоголя».

  (Когда писались эти строчки, Мария Ростиславовна искренне заблуждалась, считая, что ведет свою родословную от Василия Капниста, много делая для сохранения его памяти. Но, занимаясь историей своего рода, она выяснила, что её предком является старший брат поэта Петр Васильевич Капнист, что нисколько не умаляет её вклада в культурное наследие знаменитой фамилии. Позже, в своих выступлениях и публикациях она исправила эту ошибку, продолжая быть горячей поклонницей великого поэта, и делая все, что было в её силах для популяризации его творчества. В последние годы эту подвижническую деятельность продолжает её дочь Рада. Её усилиями, благодаря созданному вместе с А.Иваницким Фонду Капнистов, в 2010 году в Обуховке был установлен памятник В.Капнисту).

  Мария Ростиславовна верила, что «нiколи не зарасте народна стежка» к этим местам. Но, когда мы спросили в санатории, есть ли экскурсии в Обуховку, то увидели на лицах администрации лишь удивление. Здесь об этом и не слышали. Да и в автобусе, как это не покажется странным, когда мы пытались узнать, где лучше выйти, никто не смог нам помочь и не знал, где находится могила поэта, что наводило на грустные мысли.

  За несколько километров до Обуховки дорога неожиданно стала плдниматься в гору, как бы карабкаясь на плато, и вскоре показались первые крыши домов. Улица спускалась к реке, а за дамбой вновь устремлялась вверх. Выйдя из автобуса у крайней хаты, мы спросили у первого встречного, как пройти к могиле Василия Васильевича Капниста. Нам повезло, он оказался человек знающий и общительный, и не только объяснил, но, видя нашу нерешительность, взялся проводить к нужному месту. Выше по дороге, не доходя метров сто до края возвышенности, мы свернули в лес через небольшой деревянный мостик, который в прежние времена имел перила, и… углубились в темные аллеи.

  Но вернемся вновь к воспоминаниям С.В.Скалон, дочери В.В.Капниста, которая писала об отце, что «по вечерам, после ужина… он любил гулять в саду, водил нас по темным аллеям». И ещё: «Обыкновенно, после прогулок, мы все с работами, с рисованием и другими занятиями, собирались в гостиную и залу, ибо нам строго запрещали оставаться по своим комнатам. Отец очень любил, когда все мы бывали в сборе; обычно, в это время, он приносил большие букеты цветов, часто сам убирая ими наши головы. Он просыпался рано и лежал до десяти часов в постели, занимаясь своими сочинениями, всегда прося, чтобы в это время никто и ничем его не тревожил. Потом, одевшись в серенький фрак.., и взяв фуражку и палочку, отправлялся в сад, который его очень занимал и в котором он любил устраивать всегда что-нибудь новое».

  Софья Васильевна рассказывала, что, гуляя по парку, отец часто отдыхал на берегу реки под старым деревом, роскошным берестом, который очень любил и посвятил ему свои стихи. А когда дерево упало в воду, тайно от всех велел вытащить его, распилить на доски и сохранить их для своего гроба. Об этом узнали только после его смерти. Желание Василия Васильевича было исполнено и дерево, которое укрывало его тенью от зноя, сохраняло «прах его и после смерти».

  Могила В.В.Капниста находилась на небольшой площадке, уступе горы, окруженной деревьями. Выше, среди кустарников, были видны следы ям и провалы в земле – остатки семейного кладбища и склепов, потревоженные грабителями. Наш попутчик, которого звали Василий, рассказал легенду о том, что в одном из склепов, глубоко под землей, висел гроб на золотых цепях. А однажды учительница, приведя школьников к могиле В.В.Капниста, обнаружила под плитой на склоне золотые часы. Сведения эти конечно сомнительные и не знаю насколько им можно верить. От старых захоронений ничего не осталось и уже трудно предполагать, кто из Капнистов нашел здесь покой.

  У могилы Василия Васильевича Капниста было тихо и светло. Здесь  давно, видимо, никто не бывал, но вокруг было чисто и не видно следов запустения. Правда, обелиск на месте захоронения его отца, полковника и бригадира, мы нашли не сразу. Пришлось спуститься еще ниже по заросшей тропинке, отгибая ветви и путаясь в высокой траве, пока мы увидели это место. По преданию, здесь была захоронена только рука, которую нашли на месте битвы, сжимавшую саблю, и узнали по перстню.

  По описанию Инны Капнист, во время битвы при Гросс-Эгерсдорфе войска русских были разделены немцами на две колонны и окружены. Василий Петрович Капнист находился в это время с казаками возле обоза, и, услышав шум сражения, поскакал со своей бригадой на помощь войску. Напав на ряды неприятеля с тыла, смешал их, навел панику и полетел к укреплениям, чтобы взять редут. Вскочив верхом на бастион, он схватился обеими руками за пушку, чтобы её заклепать, но подоспевшие в эту минуту пруссаки отрубили ему руки и тяжело ранили в голову. Русская армия, таким образом, была спасена, но бригадира Капниста нашли после сражения изрубленным возле пушек. Эти подробности рассказал его вестовой, верный ему казак Чернобровиц, сопровождавший Василия Петровича в сражении. Он и привез вдове Капниста чепрак, украшавший лошадь, весь шитый золотом, с золотыми орлами на углах, и шпагу, осыпанную драгоценными камнями, которые хранились потом в семье Капнистов, но пропали в вихре революции.

  Мария Ростиславовна вспоминала, что в детстве играла этой саблей, усыпанной бриллиантами, подаренной Василию Петровичу еще царицей Елизаветой. Василий Капнист написал о ней оду «На меч моего отца».

  Существует легенда, которая передавалась из поколения в поколение в семье Капнистов, что матерью поэта Василия Васильевича Капниста была не Дунина-Барковская, а крымская турчанка Сальма. Запись её сохранилась в архиве Марии Ростиславовны. Это красивая, романтическая история. Но трудно судить, что в ней правда, а что – вымысел.

  Легенда рассказывает, что однажды отец поэта возвращался с охоты и увидел девушку необыкновенной красоты, набиравшую воду из горного источника. Он спрятался, затаив дыхание, и на следующий день снова был там «с трепетным сердцем». И попросил у неё напиться. Так зародилась огромная, необыкновенная любовь. Василию Петровичу было тогда 54 года, а девушке-мусульманке Сальме - 16 лет. Встречи у источника продолжались год. Василий Петрович признался девушке в любви и предложил в подарок замок со множеством комнат. Но Сальма сказала, что войдет в него только женой. Пришлось признаться, что он уже женат и у него пятеро сыновей. Но Сальма была непреклонна.

  Так у Василия Петровича появилась вторая жена. Она приняла христианство. Жили они в бывшем граде Солдайе, теперешнем Судаке, в старинном генуэзском замке. (Я не оговорился. Так гласит легенда). Мать Сальмы приносила в дом ковры и подушки и постепенно комната её приобрела мусульманский вид. Сальма первая узнала о гибели Василия Петровича в семилетней войне, в то время, как ждала ребенка и 22 октября родила сына Василия.

  Во многих источниках указываются разные даты рождения поэта – 12 (23 по новому стилю) февраля 1758 года, 12 ноября 1758г., а также 1757 и даже 1756 годы. Но сам поэт дает ответ на этот вопрос, (если, конечно, этот ответ ему известен), в одном из писем жене, отправленном из Москвы 14 февраля 1788 года: «Мой милый друг! Сегодня ночью отъезжаю в Петербург… Задержался здесь на 4 дня, чтобы отдохнуть с дороги и насладиться приятным, дружеским обществом семейства графа Воронцова… Я у них провел день своего рождения… Вот, дорогой друг, и прошли 30 лет жизни моей, половина жизненного пути».

  Этим письмом В.В.Капнист подтверждает дату своего рождения – 12 (23) февраля 1758 года.

 Но вернемся к легенде. Сальма, поняв, что никогда больше не увидит любимого человека, написала жене Капниста, Дуниной-Барковской: «…вот теперь только я могу сказать тебе, что я тоже была его женой, и у нас есть сын, которого я отдаю тебе – свою самую большую драгоценность. Ты должна его воспитать не хуже своих сыновей… Когда ты получишь это письмо меня уже не будет среди живых». Дунина Барковская приняла и усыновила ребенка, а Сальма бросилась с высокой скалы в море.

 Не правда ли, красивая история? Похожая на многие другие о Девичьей башне бытующие в Судаке. (Кто только не бросался здесь в море с высокой скалы. Вот только «долететь» до него нельзя, далеко береговая линия, а только разбиться о скалы). Не удивлюсь, если окажется, что сам Василий Васильевич Капнист её и написал. А если серьёзно, то она требует глубокого исследования. И начать нужно с того, мог ли вообще Василий Петрович в начале 1750-х годов оказаться в Судаке. Но… на этот вопрос ответа нет. Скорее всего, это мало вероятно, учитывая политическую обстановку тогда в Крыму. Правда, он мог быть здесь раньше, когда участвовал в походах Миниха. Тогда он был женат на гречанке дочери купца Согден. Женился он на ней в 1830-х годах, будучи наказным сотником Изюмского полка по совету своего приёмного отца Павлюка. Не ясно звали ли так гречанку или купца, а может быть – дочери купца из Сугдеи?.. Так называли в древности Судак. Странное созвучие имени и названия города. И может быть здесь ответ на многие вопросы.

  Елизавета Ипполитовна Новикова (Капнист) писала: «Бабушка тоже говорила об этой турчанке, но, как о первой жене Василия Петровича. Она любила сидеть по-турецки и курить. Иногда говорили, что у мамы её фатализм».

  Может быть и правда, не было юной мусульманки, а была Сальма – дочь греческого купца из Сугдеи. Первая жена В.П.Капниста, от которой у него было два сына Данило и Ананий, о которых ничего не известно. Некоторые авторы пишут, что она умерла и, оставшись вдовцом, Василий Петрович женился на Дуниной-Барковской. Но, так ли это, и есть ли основания для таких утверждений?

 Тогда не редкостью было, когда привозили себе из походов восточных красавиц. Вспомним хотя бы поэта Василия Андреевича Жуковского, который был незаконнорожденным сыном А.И.Бунина и турчанки Сальхи, взятой в плен под Бендерами. Да, «чего далеко ходить», и моя прапрабабушка, по семейной легенде, была турчанкой, чуть ли не турецкой княжной,  и привезена с русско-турецкой войны 1829-30 годов.

 

  Пытался разобраться в этой истории и Владимир Шевченко, работая над книгой о В.В.Капнисте, который, вопреки другим исследователям, поддерживал версию рождения поэта от Сальмы. Вот, что он писал Марии Ростиславовне Капнист 28 июня 1963 года: «Проследим этот эпизод. В апреле 1756 года, в протоколе Конференции о подготовке к войне армии и флота встречаем: «…нарядя ещё…четыре тысячи слободских казаков при Бригадире Капнисте. (ЦГИАЛ, ф.178, д.1, л.л.108-113). 18 апреля 1756года в протоколе Конференции опять упоминается соединение слободских казаков. (ЦГИДА, ф.178, д.1, л.134). «Расписание Русской Армии по дивизиям и полкам», июнь 1757 года - опять слободские полки Капниста. (ЦГВИА, ф.ВУА, д.1657 «С», л.л. 326-27об.). И уже из приказа дежурного генерал-майора П.И.Панина войскам от 18 августа1757года, перед Гросс-Егерсдорфом, указан порядок следования слободских казаков: «… и быть в ведомстве бригадира Капниста». (ЦГВИА, ф.ВУА, д.1657 «С», л.л. 163-164). Таким образом, Капниста уже не было в Обуховке весной 1757 года, ибо с апреля-мая он находился в действующей армии, т.е. в Пруссии».

  Исходя из этого, Дунина-Барковская не могла быть матерью поэта, если только в дате его рождения нет ошибки, или… он был записан в церковных книгах уже позже, через несколько месяцев после того, как появился на свет.

  Я хотел найти Владимира Шевченко в Миргороде по адресу на конверте письма Марии Ростиславовне. Но в этом доме его не помнили, ведь прошло сорок лет, видимо он только снимал там квартиру, приезжая из Киева, где, скорее всего, жил, поскольку есть письма и с таким обратным адресом.

 

 Могила Марии Ростиславовны находилась рядом с надгробием поэта, Василия Васильевича Капниста, за ажурной оградой, на которой правда уже успели сбить украшения по углам в виде шишек и часть орнамента.

  Положив на могилу Марии Ростиславовны скромные колокольчики, сорванные по пути, мы присели рядом, пытаясь представить, как десять лет назад, поздней осенью, уже к вечеру привезли сюда её прах и, прощаясь с ней, оставили свечи на свежем холмике, которые долго еще горели в темном лесу, пока не погасла последняя…

  Наш проводник объяснил, как найти место, где стоял помещичий дом и, простившись с нами, отправился в деревню. Следуя его указаниям, пришлось вернуться немного назад и пройти вправо по старой давно нехоженой дороге, усыпанной листьями.

 Трудно описать то, что представилось нашим глазам. Огромные ямы зияли на месте прежних построек. Ещё угадывались следы фундамента, и можно было определить размер зданий и расположение комнат, но камень был полностью выбран и видимо очень давно. Толстые деревья успели вырасти из основания стен. Позже я узнал, что дом этот был построен в 1914 году, но простоял не долго. В 1922 году его разрушили.

  Это было красивое двухэтажное здание с террасой и парком. Рядом находился еще один котлован, возможно каретный сарай или какая-то хозяйственная постройка, и дальше несколько ям…

  После революции в помещичьем сарае открыли клуб. Начался раздел земли, имение было разграблено. А в феврале в Обуховке установилась советская власть.

 Последний владелец имения, Дмитрий Алексеевич Капнист, появился в Обуховке летом 1918 года, когда пришли австро-немецкие войска и гайдамаки. Он дал распоряжение, чтобы все взятое в усадьбе вернули. Но это, конечно, не выполнили и возможно у жителей села еще сохранились вещи, принадлежавшие Капнистам. Хотя, здесь прошла война, и многие дома были полностью уничтожены.

 У Дмитрия Алексеевича был брат Павел и сестра Эмилия, названные так по имени родителей их отца Алексея Павловича, капитана 2 ранга. Который родился в Москве 17 мая 1871 года. Он был женат на Ольге Константиновне Лишиной. Его брат Дмитрий Павлович служил товарищем прокурора. А их отец, Павел Алексеевич, родился 28 июня 1842 года, окончил курс Московского университета. Затем поступил на службу и вскоре женился на Эмилии Алексеевне Лопухиной, дочери камер-юнкера. В 1879 году он уже действительный статский советник, затем тайный советник и попечитель Московского учебного округа, а с 1885 года сенатор. Он был известен, как писатель по вопросам образования. В Полтавской губернии у него имелось 1300 десятин земли. Умер Павел Алексеевич 19 октября 1904 года. Его сестра, Александра Алексеевна (родилась в 1845г.), была замужем за известным писателем Борисом Николаевичем Чичериным, а Мария Алексеевна (родилась в 1848г.) – жена Василия Аркадьевича Кочубея, камергера Двора. Все они, наверное, бывали в Обуховке, которая принадлежала в то время их старшему брату Петру Алексеевичу Капнисту, родившемуся в 1839 году. За ним числилось в Обуховке 998 десятин земли. Умер он, как и его брат Павел Алексеевич, в 1904 году, но ровно через месяц, день в день – 19 ноября.

 Он так же окончил Московский университет, был действительным статским советником, затем он камер-юнкер, камергер, советник посольства в Париже, действительный тайный советник, сенатор и чрезвычайный и полномочный посол при Австро-Венгерском Дворе. Кажется, у него не было сыновей, поэтому имение в Обуховке перешло к детям его брата, а затем к Дмитрию Алексеевичу Капнисту, его последнему владельцу.

 Обуховка всегда была любима и желанна всеми Капнистами. Да и сам Василий Васильевич говорил, что если бы она ему не досталась, то он бы, наверное, уехал в Америку, как писала его дочь С.В.Скалон. Она рассказывала в своих воспоминаниях, что через несколько лет после смерти В.В.Капниста, когда братья её приступили к разделу имения, каждый из них желал иметь её для себя, и мать их Александра Алексеевна Дьякова, предложила им делить по жребию. Они согласились и Обуховка досталась, «как следовало по закону». Младшему брату Алексею, который, «получив её, от радости бросясь на могилу отца, плакал, как ребенок».

  Так Алексей Васильевич Капнист. Сын поэта, стал владельцем Обуховки, а потом она перешла к его потомках, о которых мы уже вспомнили.

 Многих, кто бывал здесь, приводили в восхищение эти места Гавриил Романович Державин. Который был женат на сестре жены Василия Васильевича Капниста, говорил, что «был бы счастлив, если бы мог жить в таком месте, где, по мнению его, всё дышит поэтическим вдохновением», вспоминала С.В.Скалон.

  Но и Державин, и сам Капнист, и все кто потом с честью носили его фамилию, наверное, пришли бы в ужас, если бы знали во что превратили их любимое имение. Только ни зияющие пропасти на месте построек, ни разграбленное и уничтоженное кладбище и фамильные склепы, ни запущенный парк не привели бы их в такое отчаяние, как то, что они увидели бы на месте дома, где жил поэт…

  Вернемся ещё раз к воспоминаниям С.В.Скалон, которая писала: «Всем известно, что Малороссия считается одним из лучших краёв России, по своему умеренному климату, по богатой растительности и по живописным местам, которыми славятся берега и окрестности Днепра; живописные места встречаются и по быстрой, прозрачной. Извилистой реке Псёллу… В одной из таких местностей, на правом берегу Псёлла, на уступе горы, покрытой густым лесом, до сих пор стоит ещё небольшой домик, крытый соломою и защищенный от севера горою, тот самый домик, который мой отец описал в одном из своих стихотворений, начинавшемся так:

 

  «Приютный дом мой под соломой,

  Ты мне ни низок, ни высок,

  Для дружбы есть в нём уголок…»

 

 Из окон этого дома открывалась даль «верст на двадцать, покрытая лугами и селениями».

 Дом этот берегли, как святыню. Кстати, построен он был братом поэта Петром Васильевичем Капнистом. С.В.Скалон вспоминает, что когда отец по службе должен был жить в Петербурге, а мать её, Александра Алексеевна, с семейством жила в Обуховке, «по какому-то случаю сгорел старый дом», и мать её переехала жить к Петру Васильевичу, который и помог ей выстроить в Обуховке тот дом, в котором они потом жили. Видимо, его изображение и сохранилось на декоративных фарфоровых тарелках XIX века рядом со стихами поэта. Сегодня на этом месте те же ямы от фундамента, заросшие деревьями, куда окрестные жители и приезжающие дачники сваливают мусор.

Жители ближайших домов, в основном, приезжие. Те, кого я спрашивал, и не знали, где могила В.В.Капниста. Что им до его памяти…

  Правда, рядом, возле этой свалки мусора, установлена плита с надписью, где говорится, что на этом месте стоял дом В.В.Капниста, в котором бывали декабристы и «другие прогрессивные люди России». Но, судя по следам цемента у основания плиты, её уже пытались свалить «благодарные потомки», и, наверное, позже появилась железная ограда от вандалов, поржавевшая и неокрашенная.

  С грустными мыслями мы покидали это место. Не удивительно, что сюда не водят экскурсии. Это должно быть стыдно показывать. Вспомнилось Шахматово, Ясная Поляна, Тарханы, Михайловское и другие святые для каждого человека места. Ведь и здесь можно расчистить дорожки, вырубить дикие заросли, заново отстроить дом по старым рисункам и наполнить его экспонатами, вдохнуть жизнь в этот нежно любимый поэтом уголок.

  Когда мы собрались уходить, начался страшный ураган, ветер валил с ног и тяжелые тучи грозили обрушиться ливнем. Мы бросились бежать, чтобы найти укрытие от дождя, но после первых капель выглянуло солнце и потоки воды пролились уже где-то далеко за рекой.

 Это казалось каким-то знаком, ведь описание такого дождя в Обуховке есть у С.В.Скалон: «Но откуда ни возьмись – страшная гроза с вихрем и проливным дождём: все вскочили и бросились было бежать…»

  Спустившись по улице, мы спросили у жителей, где находится музей. Нам объяснили, но советовали прежде найти директора музея Виталия Ивановича Скрибника, поскольку был выходной и вряд ли он будет на месте. Дом его стоял за дамбой в конце улицы. Но, когда я открыл калитку, понял, что пришёл не вовремя. Все были заняты хозяйственными работами, а Виталий Иванович давил сок из яблок и руки его были по локоть в сладком месиве. Но, он сразу согласился показать нам музей, а узнав, что у нас совсем мало времени до отхода автобуса, выкатил свою машину и мы быстро доехали к небольшому деревянному зданию в центре села. То, что оказалось внутри, нас приятно поразило. Экспозиция охватывала все периоды истории села, и часть её была посвящена В.Капнисту.

  Виталий Иванович был знаком с моими публикациями о Капнистах, благодаря Раде, дочери Марии Ростиславовны, из которых, по его словам, узнал много нового. Поэтому у нас сразу сложились хорошие отношения, и он позволил сфотографировать несколько снимков, которые находились в витринах музея, в том числе старые фотографии Обуховки, дома Капнистов, построенного в 1914 году, на месте которого мы были, и портрет Марии Ростиславовны, исполненный художником Юрием Никитиным, подаренный им музею. Уже знакомый нам по газетным публикациям, он производил хорошее впечатление и был, несомненно, удачен.

  Виталий Иванович рассказывал, что несколько лет назад приезжал потомок графа Капниста Джованни из Венеции.

   Тогда я отнесся к этой информации без особого внимания, не очень надеясь, что смогу что-то узнать о Джованни Капнисте. Но, через несколько лет, когда работал над этой книгой, решил поискать сведения о нем в Интернете. И мне повезло. Еще в 1998 году, когда Джованни приезжал в Обуховку, у него взяла интервью корреспондент газеты «День» Ванда Ковальская и написала статью о Капнисте из Венеции, в которой читаем: «Джованни принадлежит к ветви династии, исходящей от прапрадеда Петра Николаевича Капниста, полковника императорской гвардии, и его жены Екатерины Д’Аллонвиль, внучки маршала фон Мюнниха, который был военачальником российской армии времен царствования Анны Иоанновны. Их сын Михаил Петрович служил полномочным послом России в Венеции и погиб в дорожном инциденте в 1908 году. Сын посла, дед графа Джованни, был директором банка в Рио-де-Жанейро и в 20-х годах вернулся в Венецию».

  В 1998 году Джованни Капнисту было 50 лет. Он врач-гематолог. Имеет дочь Лавинию и двоих сыновей — Микеле и Григорио.

  Генерал-фельдмаршал Христофор Антонович Миних (1683-1767) вошел в русскую историю, как выдающийся военный и хозяйственный деятель.

Граф Арман Франсуа де Аланвиль (1764-1853) в 1797 году, вместе с эмигрантской армией принца Конде, был принят в России, где жил до воцарения во Франции Людовика XVIII. На дочери Аллонвиля Екатерине Армановне и был женат Петр Николаевич Капнист.

  Среди вещей, которые принадлежали Капнистам, в музее находится небольшой шкаф, что-то из посуды и красивый женский портрет в круглой раме, возможно, кого-то из членов семьи последнего владельца имения.

  Мы узнали, что село существовало ещё в 1621 году, о чем сообщают архивные документы, и называлось тогда… Бухаловка. В то время там уже был селитровый завод. Но находки каменного топора, наконечников стрел и фрагментов керамики говорит о том, что поселение было здесь гораздо раньше.

  В середине XVII века сюда переселились беженцы с правобережной Украины из Обухово и Канева. В документах 1658 года село уже значилось, как Обухово. В 1631 году оно принадлежало польскому помещику Бартоломео Обалковскому, в 1640-х годах им владели паны Вишневецкие, в 1716 году получил гетманский писарь Григорий Отвинский, а в 1723 году оно было передано есаулу Якимовичу. В то время Обуховка имела 116 дворов и входила в Сорочинскую сотню. В 1743 году царица Елизавета подарила её Василию Петровичу Капнисту и с тех пор она передавалась его потомкам из поколения в поколение.

  Мне, конечно не удалось посетить все имения, которые принадлежали когда-то миргородскому полковнику и бригадиру В.П.Капнисту. Их еще много упоминается в разных документах. В реестре сёл, которые находились «на том боку Днепра», составленном до 1749г., записана деревня называемая Чернецкая, а ныне Даниловка, полковника миргородского Василия Капниста. Дворов более 30. Деревня над речкой Вовнянкой полковника Капниста, в которой дворов 20, деревня Конотоп и деревня Свинарка, которыми владеет полковник миргородский Капнист, (Пивовар А.В. «Поселення заднiпровських мiст до утворення Ново Сербi в документах XVIII столiття. К. 2003р.). И еще много других селений, которые он основал и заселил на вольной Полтавской земле.

 

***

  Мы распрощались с Виталием Ивановичем и поспешили на остановку автобуса, который уже ожидало несколько человек. Рядом, за оградой, была установлена гранитная глыба с надписью, в память о том, что фашисты во время войны расстреляли 320 жителей села, спалили 753 дома и все колхозные постройки. Но Обуховка вновь возродилась из пепла. Если что и уцелело после революции из вещей Капнистов, то сгорело в пожаре войны. Осталась только память о давно умершем поэте, авторе «Оды на рабство», и нескольких поколениях потомков знаменитой фамилии, выходцев с острова Занте, нашедших здесь свою вторую родину и… покой.

    Но, и память, к сожалению, не вечна.

 

Полтавским шляхом. Вместо эпилога. Судак.

 

   Хотелось бы закончить это путешествие в Судаке, там, где оно и начиналось. Здесь, еще в начале прошлого века существовали два дома, связанные с Капнистами. Оба они были разрушены во время войны.

  С.Елпатьевский в «Крымских очерках» (1913г.) сообщает, что Петр Васильевич Капнист купил дом в Судаке в 1785 году, через два года после присоединения Крыма. Архивных подтверждений этому нет, и дата эта вызывает сомнение. Не ясно так же, как вообще оказался Петр Васильевич в Крыму. Во многих источниках говорится о том, что у него были неприязненные отношения с Г.Потемкиным, и он вернулся в Россию только после его смерти, и вдруг он оказывается в Судаке, можно сказать вотчине Светлейшего князя, да ещё тогда, когда по семейному преданию должен был находиться за границей. Правда точных сведений о времени его пребывания в Голландии, Франции и Англии нет. Обычно называют 20 лет скитаний на чужбине (с 1775 года). Но здесь много неувязок, и чтобы их обойти делают оговорку, что он отсутствовал с перерывами. Хотя, это ни чем не подтверждено. С.В.Скалон пишет, что «там он оставался несколько лет и, наконец, возвратился в Малороссию с женой, прелестной англичанкой, не знавшей ни слова по-русски». Известно, что во время революции он был во Франции, а после казни Людовика, в 1793 году, уехал в Англию, где и женился на Елизавете Тимофеевне Гаусман. В 1795 году у них родился сын Илья. Не ясно, где это произошло, в Англии или уже после возвращения на родину. Но это не все возникающие вопросы. Будущий декабрист Н.И.Лорер, который воспитывался в семье Петра Васильевича Капниста и был ровесником его сына, вспоминал, что у Елизаветы Тимофеевны долго не было детей и они ждали ребенка … 15 лет. Значит, женился Петр Васильевич гораздо раньше, а не после 1793 года. Подтверждает это и И.М.Муравьев-Апостол, который в своем «Путешествии по Тавриде в 1920 году» пишет о встрече с П.В.Капнистом в Судаке и сообщает, что он приехал сюда после смерти своей супруги, с которой… «40 лет прожил неразлучно». Получается, что познакомились они в 1780 году, вскоре после его отъезда за границу, задолго до французской революции. Значит, он мог приехать на родину с молодой женой, (по крайней мере, за благословением матери), еще в начале 1780-х годов. Ведь С.В.Скалон и пишет, что отсутствовал Петр Васильевич несколько лет. Но тогда он не мог быть свидетелем французской революции. А если верить этой легенде, то вернуться он должен был после 1793 года. Но Инна Капнист упоминает, что у его внука Ипполита Ильича Капниста хранился благодарственный рескрипт, подписанный Людовиком, после казни которого он бежал в Англию, где жил несколько лет, женившись на англичанке.

  И почему имения Василия Петровича Капниста, погибшего еще в 1757 году, было поделено между братьями только в 1802 году? Тогда же они и получили во владение, Василий Васильевич – Обуховку, Николай Васильевич – Манжелию, а Петр Васильевич – Трубайцы и другие селения. Хотя С.В.Скалон пишет, что имения братьев, Петра Васильевича и Василия Васильевича оставались до смерти их не раздельными. Может быть, это было связано со смертью матери Дуниной Барковской или… возвращением из дальних странствий Петра Васильевича Капниста.

  Не найден и план участка П.В.Капниста в Судаке конца XVIII века. Известно, что он был отображен на плане Судака 1804 года и позже, когда во владение вступил его сын И.П.Капнист. Вспомним, что лишь в 1803 году впервые приезжает в Судак к своему брату Василий Васильевич Капнист, (а почему-то не раньше, если он владел им с 1785 года), и пишет стихотворение «Другу сердца», в котором восхищается судакской долиной: «Земли тот уголок счастливый всех боле мест манит мой взор». Для меня в этих строчках важно не столько, кому они были адресованы, (Г.Державину, жене или брату Петру), а почему взор поэта более всего манит именно этот уголок земли, когда известно, что он безмерно любил Обуховку. Не может это быть просто красивым сочетанием слов. Как-то я в это не очень верю. Нет ли здесь загадки, связанной с рождением поэта и появлением Капнистов в Судаке, нами еще не постигнутой и не разрешенной.

  Софья Андреевна Дунина-Барковская похоронена в Манжелии, имении старшего сына Николая Васильевича Капниста, которому завещала лучшие земли и все драгоценности. Туда и перевезли после смерти в Обуховке её прах. Но дата смерти нигде не упоминается. Не ясно, был ли это 1802 год. Сколько она прожила, неизвестно, как и время её рождения.

  В Манжелии я не был. Она находится гораздо дальше от Миргорода. Интересно, что в Манжелии родился Герой Советского Союза Алексей Емельянович Чайка, именем которого названа школа в Судаке, где я создавал свой музей, к сожалению, уже не существующий. В Манжелии в школе тоже был создан музей, братом Алексея Емельяновича, в экспозиции которого есть материалы посвященные А.Е.Чайке. Так необычно через много лет вновь переплелись история Полтавщины и Судака.

 

  Вспоминая о своем детстве Н.И.Лорер пишет: «Надобно знать, что я был принят, как сын в доме П.В.Капниста, который давно уже философом жил в своём поместье в Малороссии после долгих путешествий по Европе. В Англии он женился на англичанке, и, возвратясь с нею вскоре после этого брака, он поселился в своей деревне Турбайцах, где и прожил безвыездно 30 лет, расточая благодеяния на всех его окружающих и не щадя своего большого состояния. После 15-летнего бесплодного брака бог наградил его сыном, который был моим однолетком, сделался товарищем по воспитанию и другом на всю жизнь».

  Петр Васильевич Капнист умер 29 ноября 1826 года и если он прожил в Трубайцах «безвыездно 30 лет», то вернулся на родину в 1796 году, после французской революции и рождения сына.

  В общем, оставляю вам решать эту непростую задачу.

  Жаль, что Н.И.Лорер ничего не пишет об имении в Судаке, где он мог бывать с Петром Васильевичем и его сыном в летнее время, так же, как и князь З.С.Херхеулидзе, будущий Керченский градоначальник, который тоже воспитывался в Трубайцах, в доме П.В.Капниста. Думаю, что не случайно он оказался потом в Судаке и купил имение в Новом Свете. На одной из его дочерей был женат князь лев Сергеевич Голицын, известный крымский винодел.

  Принято считать, что не сохранилось портретов Петра Васильевича Капниста, и мы не можем представить, как он выглядел. Хотя, это не совсем так.

  В Третьяковской галлерее находится литография 1820 года художника К.К.Гампельна (1794-1880-е годы), на которой изображены трое мужчин, сидящих за небольшим шахматным столиком. Подписана она, как мне кажется, не совсем верно: «Князь З.С.Херхеулидзе, неизвестный и барон А.И.Черкасов».

  Но, сравнивая портреты барона А.И.Черкасова и… Н.И.Лорера, легко прийти к выводу, что на литографии изображен Н.И.Лорер. А если это так, то можно предположить, что неизвестный, сидящий в центре – это Петр Васильевич Капнист у которого они оба воспитывались. Рисунок мог быть сделан на память об этом. Кроме того, как художник, могу добавить, что З.С.Херхеулидзе и Н.И.Лорера рисовали с натуры, а вот сидящий в центре явно не совсем удачно вставлен между ними и, видимо, рисован с какого-то неизвестного нам портрета П.В.Капниста, возможно, миниатюры, которую Н.И.Лорер или З.С.Херхеулидзе могли возить с собой. Техника литографии позволяла сделать несколько экземпляров рисунка, и он мог храниться у каждого из них. Может быть, находился и в доме Петра Васильевича в Трубайцах или… в Судаке.

  Существует еще один неизвестный портрет «Капнист» написанный В.Л.Боровиковским, который находится в литературном музее в Москве. На нем не указаны инициалы Капниста и часто портрет считают изображением поэта или даже его жены Александры Алексеевны Дьяковой. Хотя есть и другие портреты В.В.Капниста, сделанные В.Л.Боровиковским, и есть с чем сравнивать.

 В.Л.Боровиковский (1757-1825) родился в Миргороде, в молодости занимался иконописью, служил в миргородском казачьем полку и благодаря В.В.Капнисту в 1788 году переезжает в Петербург, где становится известным портретистом. Можно, конечно, предположить, что на портрете мог быть изображен и Петр Васильевич Капнист в молодости, но с большой долей сомнения.

  Инна Капнист пишет, что Петр Васильевич любил движение и… ходил пешком из Малороссии в Крым, в своё имение в Судаке. «В Крыму он посетил все остатки древностей, изучил археологию, составил записки о своих археологических изысканиях, и завел большую библиотеку». (Воспоминания Инны Капнист в книге сочинения графа П.И.Капниста. М. 1901г.)

  В нашем представлении вся эта деятельность связана только с Василием Васильевичем Капнистом и его сыном Семеном, который провел в Судаке несколько месяцев в 1820 году и изучал древние памятники. Более того, Инна Капнист сообщает, «иногда поэт ездил в Крым навещать своего брата Петра и, во время этих путешествий, занимался с ним вместе археологией и историей, приводя целые дни в горах, в обществе книг Геродота, Фукидита и Страбона.

  Отрицать мы этого не можем. Ведь тогда увлечение археологией и историей было не редкостью среди помещиков в Крыму. Рядом с П.В.Капнистом, жил И.И.Грапперон в будущем директор музея древностей в Феодосси. А в Новом Свете было имение Б.Галеры – первого директора Феодосийского музея. В судакской долине занимался научной работой Петр Симон Паллас. Несомненно, все они были хорошо знакомы. И трудно было в таком окружении не интересоваться историей. Но, видимо, эта сторона его деятельности оставалась в тени.

  К сожалению, очень мало сведений сохранилось о Петре Васильевиче Капнисте, человеке незаурядном, и его жизни в Судаке.

 

***

  После смерти Петра Васильевича Капниста имение в Судакской долине унаследовал его сын Илья Петрович Капнист, у которого было 10 детей. Они и дали продолжение древнему роду.

   На месте дома Капнистов по нынешней улице Гагарина уцелел старый винный подвал и каменный склеп, который используется, как погреб. Останки Капнистов были выброшены из него после революции и местонахождение их неизвестно. Со слов Елизаветы Ипполитовны Новиковой (Капнист) в нем была похоронена и старшая дочь Ильи Петровича Капниста Анастасия (1827-1869), которая не надолго пережила своего отца. Умер он в Италии, в Риме, в 1860 году, куда поехал с дочерью Анастасией и маленьким сыном Ильей и там заболел. «Накануне отъезда, - вспоминает Елизавета Ипполитовна, - он вместе с камердинером Лазарем ночевал в своём имении в Кагарлыке, под Судаком, (возле Грушевки, тогда – Салы). Ночью они оба слышали, как посыпались кирпичи, и казалось, что рухнула печка. Но утром все было в порядке. Говорили, что это дурная примета».

  В 1836 году, после смерти своей жены и выдав дочерей замуж, Илья Петрович переехал в Судак из Полтавской губернии со всем скарбом. «Были сколочены большие длинные ящики, наполнили их книгами, портретами и старыми бумагами, запрягли по три пары волов и отправили в Крым».

 Видимо, тогда и оказалась в Судаке библиотека Капнистов, которой восхищался С.Елпатьевский в своих «Крымских очерках» (1913г.). Книги эти были сожжены после революции. О чем вспоминала Мария Ростиславовна Капнист, судьба других вещей неизвестна.

 

  По документам, которые приводит в своей статье «Имение Капнистов в Судаке» С.А.Андросов («Историческое наследие Крыма», 10-2005г.), следует, что после революции русская часть библиотеки из старого дома Капнистов была вывезена воинскими частями, а «громадные архивы XVIII века» были сожжены, разорваны и уничтожены. Но уцелевшая английская и французская часть библиотеки, массивные шкафы, старые фамильные портреты, картины, остатки мебели и фарфора были якобы перевезены на дачу Романовского, под крепостью, для создания библиотеки и музея. Но уже в 1925 году архивист Феодосийского исполкома Е.Е.Малявская, не могла обнаружить два сундука с фамильными архивами Капнистов, которые хранились в судакском музее, и ничего узнать о них не смогла.

 

 В доме этом по улице Гагарина жил до революции старший Брат Ростислава Ростиславовича Капниста (1874-1921) – Михаил Ростиславович (1867-1901), которому он перешел по наследству, после смерти их отца Ростислава Ильича Капниста, тоже прожившего не очень долгую жизнь (1830-1879). Ему же принадлежало и имение в Кагарлыке.

  Михаил Ростиславович был женат на Анне Михайловне Боярской, дочери коллежского регистратора. У них были дети – Борис (род. в 1888г.), Ростислав (1890-1897) и Петр (1897-1971), который родился в Судаке.

  Борис Михайлович после революции оказался в Париже. Петр Михайлович Капнист служил в Белой армии и тоже успел эмигрировать за границу. В 1919 году он женился на дочери отставного полковника баронессе Клавдии Федоровне Меллер-Закомельской (1896-1923), которая похоронена на кладбище Тестагго в Риме, рядом с мужем и Ильей Петровичем Капнистом.

  В архиве Марии Ростиславовны Капнист сохранилась выписка из какой-то газеты, (№14, за 17 июня за 1920г.), выходившей в Крыму, где сказано: «Вчера, в 10 верстах от Судака, был убит бандитами уполномоченный Земского союза граф Капнист». Но не указано о ком именно из Капнистов идет речь в этой заметке. Если это сообщение о смерти Р.Р.Капниста, (поскольку он был уполномоченным Земского союза, но лишь с сентября 1919 года по апрель 1920 года), то оно ошибочное. После революции в Судаке оказались многие представители семьи Капнистов и их родственники.

 

  В одном из писем Илье Дмитриевичу Траскину (1851-1925), двоюродному брату Р.Р.Капниста, Анастасия Дмитриевна Байдак, которая приходилась ему внучатой племянницей, писала в вербное воскресенье весной 1920 года:

  «Дорогой дядя Ильюша! Так все грустно, что и праздники не радуют… Тетя Лиза Васильевна и Вася Ипполитович прибежали в Судак и живут у нас. Ольга с 3 сыновьями, невесткой и ребенком на другой [даче]. Никита с женой и детьми на 3-й даче. Так что родных собралось здесь много. Приехали из Полтавы все Бразоли (губ. пред. двор.), Бужовские, Гриневичи, Биллевичи и еще многие, которых ты не знаешь. Все почти без денег. Продукты же здесь очень дороги. Мясо – 180, яйца – 400, мука – 500. мука куль – 6 тыс. Кое-как живем и Бога благодарим, что не нужно «драпать» никуда».

  В письме упоминаются Елизавета Васильевна Капнист (Магденко) (1844-1922) – жена Ипполита Ильича Капниста (1835-1907), Василий Ипполитович Капнист (р.1864), Ольга Ипполитовна Нестроева (Капнист) – дочь Ипполита Ильича Капниста и Никита Ростиславович Капнист (1876-1920) – брат Р.Р.Капниста, имение которого находилось в Малой Поповке на Полтавщине, и был убит «бандитами» по дороге в Судак из Феодосии. «Бандитами» могли быть и «красные», и «зеленые», и мало ли кто еще в то тревожное время. (Копия этого письма, поступившего от Николая Васильевича Траскина, была передана мне Радой Капнист).

 

  С другой стороны долины, под горой Пилав (Плов), прозванной русскими Панамка, находился дом жены Ростислава Ростиславовича Капниста Анастасии Байдак, где он жил с семьёй, приезжая из Петербурга или своего имения в Полтавской губернии. На дореволюционных открытках и в путеводителях дом называется «Дача Байдак», но как давно он был построен и кому принадлежал прежде, сведений нет. По архитектуре это здание с колоннами, типичное для помещичьих усадеб начала XIX века. Легко предположить, что построено оно задолго до появления здесь Анастасии Байдак жены Р.Р.Капниста.

  Интересны в этом плане строчки из воспоминаний Елизаветы Ипполитовны Новиковой о жизни в Судаке Ильи Петровича Капниста, которые относятся к концу 1850-х годов: «Илья Петрович провел осень в Крыму. Были старые письма Анастасии Ильиничны, которая тоже имела дачу в Судаке, что они в декабре пьют кофе на террасе».

Анастасия Ильинична, старшая дочь Ильи Петровича Капниста долго не выходила замуж, и после смерти матери стала во главе семьи и на ней лежали заботы об отце, осиротевших братьях и сестрах. Она была менее красива, чем её сестры и вышла замуж, когда их всех уже пристроила, за старика генерала Петра Федоровича Пинкорнелли, выходца из Швеции. Он жил в Полтаве и был директором кадетского корпуса, а лето проводил в своём имении в Павленках, рядом с Трубайцами, и конечно, был знаком с семейством Ильи Петровича. Можно предположить, что с ним связано появление «Дачи Байдак» в Судаке, которая могла принадлежать Анастасии Ильиничне.

   Умерла она в Судаке от чахотки в 1869 году, а муж её прожил еще долго, до1880 года.

Дочь Анастасии Ильиничны и Петра Федоровича Пинкорнелли – Елизавета Петровна Пинкорнелли (1856-1930), бабушка актрисы Марии Капнист, умершая в Судаке, вышла замуж за… Дмитрия Георгиевича Байдака. Как видите, «круг замкнулся» и, кажется, мы выяснили, почему дом Анастасии Ильничны Капнист стал называться «Дача Байдак».

Но на берегу Судакской бухты было ещё одно здание, которое имело то же название, построенное уже в начале прошлого века. Находилось оно на месте заброшенного сейчас многоэтажного аварийного корпуса военного санатория. Рядом был и подвал, в котором вместе с другими жителями Судака находился перед расстрелом граф Р.Р.Капнист. Здесь жила мать Анастасии Дмитриевны, Елизавета Петровна Пинкорнелли, сдавая комнаты отдыхающим. В советское время она зарабатывала на жизнь уроками английского и немецкого языка.

  Елизавета Ипполитовна Новикова писала: «Она еще похудела, но очень бодрая и живая. Все её заботы о Настеньке. Что касается последней, то она ровно ничего не делает, а заставляет сына и дочь исполнять всю тяжелую и черную работу, не жалея их, сама же у них на иждивении. Андрей занимается извозом мусора, а Мира ведет домашнее хозяйство. Живут они в двух комнатах, так как остальные представляют полуразрушенный вид. Обстановки никакой. Настеньке удалось сохранить кое какие свои наряды и она, нарядившись, бегает по Судаку. На неё смотрят косо и терпеть не могут за то, что не жалеет своих детей. А мать её все уважают».

  Умерла Елизавета Петровна Пинкорнелли в 1930 году и похоронена в Судаке. Но могила её, как и другие, связанные с историей города, не сохранилась. Кладбище было уничтожено в 1970-е годы.

 

   Сохранилось несколько старых фотографий дома Байдак под горой Панамкой. На одной из них, (из архива .Герцык, который хранится у Т.Н.Жуковской), на первом плане смуглая женщина, похожая на татарку, с такой же загорелой девочкой в татарской феске на руках. Боюсь удивить всех своим предположением, но думаю, что перед нами Елизавета Петровна Пинкорнелли с маленькой Мирой Капнист, будущей актрисой Марией Ростиславовной. К такому неожиданному и достаточно спорному выводу я пришел, сравнивая с другими известными их фотографиями того времени. То, что многие носили тогда татарскую одежду и одевались достаточно просто, вспоминает и Евгения Казимировна Герцык. В этом не было ничего удивительно. Да и загар легко объясним крымским солнцем, на котором они проводили целые дни. Думаю, что снимок дома Байдак не мог быть сделан со случайными людьми, а на нём мать Анастасии Дмитриевны и её маленькая дочь. Жаль, что неизвестно, кто является автором фотографии.

  Рядом с дачей Байдак (Пинкорнелли) на берегу находился дом начальника пограничной стражи Ильи Уаровича Паскевичана, который состоял в родственных связях с Капнистами. Поэтому Мария Ростиславовна Капнист, вспоминая о пушках, которые стояли на террасе дома Паскевича, взятые с выброшенного на берег фрегата, и находятся сейчас в крепости, пишет «наша дача». Илья Уарович Паскевич был сыном племянницы жены Петра Васильевича Капниста, Елизаветы Тимофеевны Гаусман.

  В 1929 году Анастасия Дмитриевна Капнист вынуждена была бежать из Судака вместе с детьми. После этого дом под горой Панамка использовался военным санаторием, потом там размещалось общежитие. Во время войны он был разрушен и камни растащены на другие постройки. На этом месте остался пустырь, заросший травой, и ничто уже не напоминало о нём, как и о тех людях, которые здесь жили.

  Лет двенадцать назад, (в 1999 году), я пришел на это место со старой фотографией дома, чтобы определить по линии горизонта и силуэту окружающих гор, где он находился. Прошел по пустырю и, нагнувшись, поднял с земли небольшой осколок фарфоровой чашечки… с гербом Капнистов – три вулкана на золотом фоне и надписью по-латыни «И в огне не горим». Тогда я взял саперную лопатку и копнул пологий склон. Посыпались старые аптечные флаконы, и еще какие-то пузырьки с надписями. Вспомнилось, что Ростислав Ростиславович Капнист, расстрелянный в Судаке в 1921 году, занимался в Феодосии организацией склада медикаментов для госпиталей добровольческой армии, что и было вменено ему в вину. А когда он сидел в подвале ЧК, в доме его тяжело болела гувернантка, о чем пишет Аделаида Герцык, и возможно эти аптечные флаконы, были напоминанием о тех событиях.

  Не трудно догадаться, что с этого дня я ходил к горе Панамка, с женой и детьми, как на работу, в надежде найти что-то интересное. Скажу сразу, что кладов и каких-то сокровищ Капнисты нам не оставили, да их видно уже и не было, после разграбления усадьбы и расстрела Ростислава Ростиславовича. Но хозяйственную яму с битой посудой, старыми бутылками, пустыми аптечными флаконами, сломанными зубными щетками и яичной скорлупой мы, видимо, и нашли. Хотя сначала думали, конечно, что эти вещи были умышленно спрятаны, при поспешном бегстве Анастасии Байдак в 1929 году из Крыма. Но, все же пришли к убеждению, что это лишь мусорная яма, куда выбрасывали все битое и ненужное, но, как оказалось интересное сегодня. В любом случае, это были, наверное, первые раскопки в Крыму, да и в истории археологии, графской усадьбы начала прошлого века. Ведь у нас принято исследовать более древние памятники, а к подобным изысканиям «научная мысль» еще не пришла.

   Мы разыскали в Харькове дочь Марии Ростиславовны Капнист, Раду. Она приезжала к нам в гости с сыном Георгием, внуком актрисы. И в первый же вечер мы побывали на месте, где стоял дом, в котором прошло детство её матери. Рада зажгла здесь свечку, привезенную когда-то Марией Ростиславовной из Парижа, укрепив её на каменистом откосе и прикрывая от ветра рукой. У неё сохранилась и чашечка с гербом Капнистов, такая же, как и та, осколок которой я нашел на пустыре. На донце её можно было прочесть надпись в фигурной картуши, «Миргород. Школа Гоголя», где она была изготовлена. Так символично переплелись в Судьбах Капнистов Полтавщина и Крым. Чашечку эту, как и другую посуду, сохранили соседи и передали Марии Ростиславовне после возвращения из лагеря. Это еще раз подтверждало, что найденное нами было не спрятано, а выброшено когда-то, сохранившись, таким образом, до наших дней.

  Приходя «на раскопки» мы обращались к Анастасии (Байдак), «здоровались» с ней и просили, чтобы она помогла нам найти что-то интересное, еще не зная тогда, что первую владелицу усадьбы, дочь Ильи Петровича Капниста, звали тоже Анастасия. Какой-то системы в этих находках не было. Часто фрагменты посуды были разбросаны на большом расстоянии друг от друга, Так мы долго искали куски старого английского фильтра для воды, (такой я видел потом в феодосийском музее), находя их метрах в трех друг от друга, но так и не собрав все его фрагменты. Можно было предположить, что здесь давно уже все перерыто до нас, чего нельзя было исключать, или разбросано взрывом, поскольку дом был разрушен во время войны.

  А в день рождения, когда, до прихода гостей, я решил сходить к Панамке, Анастасия сделала мне подарок. В земле показалось что-то белое и большое, какой-то сложной, неправильной формы. Затаив дыхание, я с детьми осторожно очищал находку, пытаясь угадать, что же это такое. И только, когда она уже на половину была освобождена от земли, мы в один голос воскликнули: «Унитаз!!!» Не знаю, чего было больше в этом возгласе – радости, удивления или разочарования.

  Представьте выражение лица жены, которая уже не раз в нетерпении выглядывала с балкона, ожидая нас к столу, когда она увидела, что мы гордо, как древние охотники, несем что-то привязанное к палке, большое и белое, неопределенной формы…

  Она, конечно, разделила нашу радость, но все же спросила, не могли ли мы попросить у Анастасии что-нибудь другое.

  Находки сделанные на месте дачи Байдак-Капнист были выставлены в школьном музее, разумеется, за исключением разбитого унитаза известной и сегодня английской фирмы «Trent». Эта и другие найденные предметы, (фильтр для воды, собранная из осколков посуда), дополняют наше представление о Судаке того времени, далеко не захолустья, а зарождающегося курорта и говорят о том, что здесь принимали гостей и отдыхающих уже тогда… на европейском уровне, предлагая приехавшим на отдых и чудеса канализации, и очищенную воду, и угощение на старинном фарфоре…

  Среди находок были и простые керамические изделия, которыми пользовались в быту – миски и глечики, привезенные из имений в Полтавской губернии, фрагменты детских игрушек, разбитые свистульки с Опошни, которыми могла играть в детстве и Мария Ростиславовна Капнист. Но, к сожалению, спросить её об этом мы уже не могли.

  Несколько лет назад территория, где находилась когда-то дача Байдак, попала в зону самозахватов. Там всё перерыли и, выравнивая под строительство, на метр засыпали землей, и возвели какие-то дома. Так что возможность исследования этого места утрачена. И если бы не поднял я тогда на пустыре осколок фарфоровой чашечки с гербом Капнистов, и надписью по-латыни «И в огне не горим», мы бы ничего этого не узнали, и не совершили бы путешествия в прошлое, в историю древнего рода Капнистов, не побывали бы в Трубайцах, Поповке, Ялосовецком, Бригадировке, Обуховке не прошли бы Полтавским шляхом.

Юрий Белов

 

Миргород – Судак, 2002-2011 год.

Комментариев: 9

Чт

22

май

2014

Списки по внеклассному чтению

  Списки по внеклассному чтению для всех классов можно скачать с сайта школьной библиотеки школы-гимназии №1 Судакского городского совета Республики Крым

http://librarysudakschool1.jimdo.com

Раздел : "Почитайка"

  Всем желаем хороших каникул и приятного чтения!


Комментариев: 5

Сб

17

май

2014

Готовимся сдавать учебники в школе-гимназии №1

Учебники собирают

классные руководители

и согласно ведомостям сдают

с учащимися в библиотеку

по графику:

 

21 мая - 11- е классы,

26 мая - начальная школа,

27 мая – 5, 6, 7-е классы,

28 мая – 8, 9, 10- е классы.

 


Путешествуем по "Стране чудес"

Как найти необходимую информацию в библиотеке и в интернете...

Знакомство с сайтом библиотеки и школы, с интернет ресурсами...

Учащиеся 3-Б класса с кл. руководителем Османовой С.Р.
Учащиеся 3-Б класса с кл. руководителем Османовой С.Р.

В помощь учебному процессу для учащихся существуют много различных сайтов для развития творческих способностей детей, для углубленного изучения предметов, можно участвовать в конкурсах, получать грамоты, призы...

На сайте библиотеки, в разделе "Почитайка !" есть подраздел "Интернет-ресурсы", познакомьтесь с ним, пожалуйста.


Знакомимся с произведениями Виталия Бианки


Замечательный сюрприз-подарок подготовили учащиеся 2-Б кл., родители и кл. руководитель-Шикова Е.А. с мужем.

Своими руками они сделали "аквариум" с подсветкой. Всем он очень нравится!

В театре книги "Золотой ключик"/19-20.03.2014г./

Артисты театра показали постановки : "Лисица-ученица", "Капризка", "Колосок", "Здоровый образ жизни"

Рук. Пономаренко О.Ю. Зрителями были - учащиеся 1-А и 3-В классов.

"Азбука здоровья" : Туберкулёз. /12.03.2014г./

В видеозале "Страна чудес"

можно посмотреть

 в помощь учебному процессу в/ф:

"Вода", "Диабет",

"Курение", "Травматизм",

"Туберкулёз",

"Здоровый образ жизни"


Просмотр в/ф, беседа учителя биологии Сапиги Д.Ю. с учащимися 7-б кл.

Говорим о правах и обязанностях детей

В зале "Страна чудес"

посмотрели в/ф:

"Права детей",

"Права детей в мультфильмах",

"Безопасный интернет", "Интернет и дети".

Беседа. Обзор книг.


Кл. руководитель 4-в класса Ильяшевич Т.В. со своими учениками.

Внимание! Получили новые учебные пособия в библиотеку.

  Рабочие тетради предназначены для многократного использования

и записи в них рекомендуются

вести исключительно

простым карандашом.

  Отдельные страницы для выполнения конкретных заданий могут быть сканированы либо ксерокопированы.

 


"Культура добрососедства": Крымоведческий курс для 1-х и 5-х классов.

Артисты Театра книги "Золотой ключик" /25.02.2014г./

Руководитель - Пономаренко Олеся Юрьевна.

На репетиции кукольных спектаклей: "Лисица-ученица", "Капризка".

Моя Родина.  /25.02.2014г./

Просмотр видеофильмов, беседа./4-в кл., кл. руководитель -Ильяшевич Т.В./


"АФГАНИСТАН - НЕЗАЖИВАЮЩАЯ РАНА"

Читаем книги, посвящённые 25-летию вывода войск из Авганистана


ХХII Олимпийские зимние игры в Сочи

Книги, посвящённые спорту, Олимпиадам...


Изучают произведение "12 месяцев"С. Я. Маршака

 

Учащиеся 4-б класса изучают прозведение С.Я. Маршака "Двенадцать месяцев", посмотрели мультфильм, прошло обсуждение с классным руководителем Щербаковой Г.В.

                                                     / 23.01.2014г./


Поступили учебники для третьеклассников

В библиотеку поступили учебники по новой программе для 3-х классов. Большое спасибо учащимся 10-б класса за доставку книг из методического кабинета в школу, а ученикам 4-б класса - Кратову Магомеду и Николаеву Николаю /кл. руководитель Щербакова Г.В./ за штамповку 284 учебников.



Изучаем произведения Милна "Винни Пух и все, все, все"


Учащиеся 1-а класса с кл. руководителем Заяц А.Н. в библиотеке

Рождение ёлочки в читальном зале библиотеки

Конкурс плакатов в школе к Новогоднему празднику

Делаем своими руками на конкурс "Лучшая ёлочка"

Выставка поделок к Новому году в школе-гимназии №1

Просмотр в/ф "Морозко", обсуждение /4-А кл., кл. руководитель Лефтерова И.А. 20.12.2013г./

"Путешествуем по городам Крыма"/4-Б кл., кл. руководитель Щербакова Г.В. 23.12.2013г./ Просмотр видеофильма , беседа.

Изучаем произведение А. Толстого "Золотой ключик или приключения Буратино" Обсуждение с читателями 1-А кл./кл.

 

КНИГИ НУЖНО ЧИТАТЬ И УВАЖАТЬ

«Читая в первый раз хорошую книгу,

мы испытываем то же чувство,

 как при приобретении нового друга.

 Вновь прочитать уже читанную книгу

— значит вновь увидеть старого друга».

                                                                       Вольтер

 

УВАЖАЕМЫЕ ЖИТЕЛИ И ГОСТИ СУДАКА!

   В наше время – время развития компьютерных,

информационных, образовательных технологий мало

места осталось для хорошей и качественной литературы.

  Сегодня многие повести и рассказы, романы

великих писателей экранизированы, по мотивам книг

нарисованы комиксы, разработаны компьютерные

игры. Мало кто из современных детей утруждает себя

чтением, особенно тех книг, которые не включены в

школьную программу.

  Те, кто не любит читать, даже не подозревают,

насколько они себя обделяют эмоциями,

 знаниями, приятными воспоминаниями.

  Призываю каждого судакчанина присоединиться к

республиканской акции «Книги, которые нас воспитали».

  Купите книгу, которой зачитывались в детстве, для

своего ребенка, подарите книгу, которая произвела на

вас впечатление, ребенку, нуждающемуся в заботе,

 не оставайтесь в стороне.

  Пусть каждый юный судакчанин

в День святого Николая получит подарок – книгу.

                                   

                                             Судакский городской голова В.Н.СЕРОВ

/Судакские вести, 2013, №48, С.3.

 

"Азбука животных": Знай. люби, береги! - 6.12.2013 года прошёл праздник для 1-А, 1-Б, 1-В классов, подготовили учащиеся 3-В класса (кл. руководитель Эльзара Ильясовна)

Поздравляем с Днём рождения нашего школьного библиотекаря - Грунскую 0льгу Владимировну! Желаем здоровья, счастья, удачи, всего самого наилучшего в жизни. Читатели библиотеки и коллеги по школе.
Поздравляем с Днём рождения нашего школьного библиотекаря - Грунскую 0льгу Владимировну! Желаем здоровья, счастья, удачи, всего самого наилучшего в жизни. Читатели библиотеки и коллеги по школе.
Поздравляем Белова Юрия Евгеньевича с изданием новой его книги "Юрий Белов:Рисунок, живопись, книжная графика, оформление интерьеров, воспоминания"  Желаем ему больших творческих успехов!/2.12.2013 год/
Поздравляем Белова Юрия Евгеньевича с изданием новой его книги "Юрий Белов:Рисунок, живопись, книжная графика, оформление интерьеров, воспоминания" Желаем ему больших творческих успехов!/2.12.2013 год/

4 декабря - День рождение Чайки Алексея Емельяновича

Экскурсия в библиотеку 1-Б класса /кл. руководитель Голякова Г.Н. /
Экскурсия в библиотеку 1-Б класса /кл. руководитель Голякова Г.Н. /
Экскурсия в библиотеку 1-В класса / классный руководитель-Лиля Эминовна/ Просмотр в/ф: "Первый раз в первый класс". "Гришкины книжки", "О библиотеке" 27.11.2013 год
Экскурсия в библиотеку 1-В класса / классный руководитель-Лиля Эминовна/ Просмотр в/ф: "Первый раз в первый класс". "Гришкины книжки", "О библиотеке" 27.11.2013 год
Поздравляем Трибушного Александра Денисовича- председателя творческого объединения "Киммерия" с изданием новой его книги  "Корзинка полная цветов" / 26.11.2013 год/
Поздравляем Трибушного Александра Денисовича- председателя творческого объединения "Киммерия" с изданием новой его книги "Корзинка полная цветов" / 26.11.2013 год/
Праздник для 1-В класса подготовили ученики 2--Б класса/кл. руководитель-Шикова Е.А./ 26.11.2013 годГ
Праздник для 1-В класса подготовили ученики 2--Б класса/кл. руководитель-Шикова Е.А./ 26.11.2013 годГ
1-А класс с классным руководителем Заяц А.Н.на экскурсии в библиотеке. Просмотр в видеозале "Страна чудес" мультфильма "Первый раз в первый класс" 11.11.2013 года.
1-А класс с классным руководителем Заяц А.Н.на экскурсии в библиотеке. Просмотр в видеозале "Страна чудес" мультфильма "Первый раз в первый класс" 11.11.2013 года.
Встреча с Заверюхой В. - поэтом /4-а кл., 4-б кл. - 8.11.2013 год/
Встреча с Заверюхой В. - поэтом /4-а кл., 4-б кл. - 8.11.2013 год/

Не играйте, деточки, с огнём!

Встреча с выпускниками  Судакской средней школы 1965 года выпуска-/Симонов Илья и Ашкинадзе Владимир/
Встреча с выпускниками Судакской средней школы 1965 года выпуска-/Симонов Илья и Ашкинадзе Владимир/
Смотр-рейд "Как живёшь, учебник?" /22.10.2013 год/
Смотр-рейд "Как живёшь, учебник?" /22.10.2013 год/
Встреча с Петровской Диной Васильевной и Мяловой Еленой Михайловной /3.10.2013 год/
Встреча с Петровской Диной Васильевной и Мяловой Еленой Михайловной /3.10.2013 год/
"За здоровый образ жизни" - лекция о вредных привычках для 6-7 классов
"За здоровый образ жизни" - лекция о вредных привычках для 6-7 классов
"50 лет МАНу Крыма"Искатель" Встреча Мановцев с учащимися школы-гимназии №1-20 сентября 2013 года. Организаторы: директор школы-Вилкова Е.Д.. зав. библиотекой-Белова Г.И., мановцы 1950-1960 годов.
"50 лет МАНу Крыма"Искатель" Встреча Мановцев с учащимися школы-гимназии №1-20 сентября 2013 года. Организаторы: директор школы-Вилкова Е.Д.. зав. библиотекой-Белова Г.И., мановцы 1950-1960 годов.
Сдача макулатуры. Помощники 10-х классов. /16.09.2013 год/
Сдача макулатуры. Помощники 10-х классов. /16.09.2013 год/
Поздравляем Валентину Васильевну Карзову - автора книги и художника-оформителя  и Юрия Евгеньевича Белова с изданием новой книги " Долина вечности и солнца или восхождение к истокам", посвящённую 125-летию Архадерессе /1.10.2013 год/
Поздравляем Валентину Васильевну Карзову - автора книги и художника-оформителя и Юрия Евгеньевича Белова с изданием новой книги " Долина вечности и солнца или восхождение к истокам", посвящённую 125-летию Архадерессе /1.10.2013 год/
Встреча с Татьяной Алексеевной Чайка - дочерью Героя Советского союза, его имя присвоено школе-гимназии №1 Судакского городского совета АР Крым /
Встреча с Татьяной Алексеевной Чайка - дочерью Героя Советского союза, его имя присвоено школе-гимназии №1 Судакского городского совета АР Крым /
1 сентября 2013 года- беседа с родителями 4-А класса "Учебники в новом 2013-2014 учебном году
1 сентября 2013 года- беседа с родителями 4-А класса "Учебники в новом 2013-2014 учебном году

Книга – самый лучший подарок!

 

   С 26 августа по 1 сентября приглашаем всех принять участие в Республиканской акции «В школу с книжным букетом!», организованной по инициативе Крымского республиканского учреждения «Детская библиотека им. В.Н. Орлова» при поддержке Министерства культуры АР Крым и Министерства образования и науки, молодёжи и спорта АР Крым.

   Цель акции – увлечь детей и взрослых идеей подарить классу, учителю, школьной или детской библиотеке новую книгу или «букет из книг» вместо традиционных первосентябрьских цветов. Это позволит ещё раз подчеркнуть важность чтения, повысить престиж книги среди крымчан, а также пополнить фонд новыми изданиями, с которыми юные читатели смогут работать на протяжении нескольких лет.

 

Курсы повышения квалификации библиотекарей в Феодосии с 23 по 28 июня 2013 года
Курсы повышения квалификации библиотекарей в Феодосии с 23 по 28 июня 2013 года
Банк Интернет-портфолио учителей

Портал для учителей
impression1961@mail.ru
impression1961@mail.ru
Праздники сегодня