Белов Ю.Е. Алческие в Крыму

  Алчевские в Крыму

 

  1. БАРХАТНЫЙ СЕЗОН НА «РУССКОЙ РИВЬЕРЕ» Газета «Огни», 28 февраля 1996 г.
 
  Христя долго лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к стуку колёс. В памяти проплывали картины милой ей Малороссии. Весь вечер она не отрывалась от окна, любуясь дорогими пейзажами, и провожая последние огни... Исчезали вдали хатки и ветхие колокольни, рощицы и овраги с остатками последнего снега. Казалось, она расставалась с чем-то дорогим и близким, а впереди ожидало новое и неизвестное...
 Через плотные занавески робко пробивались в купе первые лучи. Далеко над горизонтом прямо из воды поднималось солнце. Серая, унылая гладь тянулась с обеих сторон вагона. Поезд как бы парил, летел над ней. Так бывает только во сне. Но видение скоро кончилось, и за окном замелькали редкие постройки, а где-то далеко, в розовеющем тумане виднелись горы. Проехали Сиваш – «гнилое море», впереди был Крым.
  Перрон Симферопольского вокзала ослепил яркостью красок, разноголосым шумом, теплым весенним солнцем. Курьерский поезд стоял на первом пути, пыхтя и выпуская последние клубы пара. Торговки, носиль¬щики, смуглые татарские лица мелькали в пёстрой толпе.
  Казалось, люди всех континентов съехались на этот праздник красок - греки, болгары, армяне, турки в пурпурных фесках... Слышалась и знакомая украинская речь. Не зря город получил своё название ещё в Екатерининские времена. Ведь «симферо» - это собираю, а «полис» - город. То есть соединивший разные национальности. Старое название Ак-Мечеть (белая мечеть), которое дали ему татары, давно забыто.
  Без особого труда Алчевские нашли комиссионера почтового сообщения «вручили ему багажную квитанцию. Их вещи доставили прямо к почтовой карете, запряженной парой лошадей. Это был наиболее удобный транспорт. Правда, до Ялты можно было ехать и мальпостом, но в тесноте и долго, целых 12 часов. Предлагали свои услуги и частные извозчики, соблазнительно выглядели экипажи, запряжённые «тройкой вороных». Но роскошь эта была обманчива, лошади их в пути не менялись, и пришлось бы ночевать в Алуште, растягивая поездку на целых два дня. И просили они с человека гораздо дороже - 25 рублей, а в почтовом фаэтоне всего 16, и лошадей до Ялты меняли шесть раз. Вся дорога заняла бы 8-9 часов, а лишний двугривенный ямщику мог заметно ускорить движение.
  В Симферополе задерживаться не стали. Алексей Кириллович бывал здесь уже не раз, да и деловых отноше¬ний заводить было не с кем. Из крупных предприятий только кон-сервная и «конфектная» фабрики Эйнем и Абрикосова.
  Город быстро остался позади, и экипаж выехал на «хорошо шоссированную» дорогу. По обеим сторонам открывались живописные виды. До Ялты было 90 вёрст, и ничего не оставалось, как любоваться пейзажем.
 Слева раскинулась долина реки Салгир, справа виднелись развалины крепости и фонтанов. Проехали слободу Петровское, где находилась фабрика Абрикосова. Дорога шла мимо фруктовых садов и богатых имений. На седьмой версте показалось старое татарское кладбище, а за ним, на другом берегу реки, большой двухэтажный дом Кеслера. Имение его славилось рациональным хозяйством и приготовлением сыра не хуже швейцарского. За долиной реки пошла степь, напоминающая просторы Малороссии. Против имения графини Монжене виднелась церковь, построенная в 1891 году на средства крестьянина Петрова. Через две версты, посреди деревни, стояли развалины старого здания, в котором был когда-то монетный двор. За имением князя Долгорукого, где раньше находился конный завод татарских дворян Крымчатовых, дорога стала более живописной. Она шла среди огромных деревьев, и прямо к шоссе спускались крутые обрывы, поросшие лесом. Приближались к самой высокой точке перевала - 2492 фута над уровнем моря. Здесь, в полуверсте от дороги, стоял обелиск в память путешествия по Крыму Александра I в 1824 году. Осмотрев памятник и перекусив в кофейне, где оказался самовар, путники поехали дальше. Начиналась самая интересная часть пути. Дорога спускалась вниз. Слева показалась гора Демерджи, или, как её ещё называли, Екатерин-гора, из-за выступа, напоминающего гордый профиль императрицы. Уже виднелись первые домики Алушты, а за ними что-то синее и бесконечное сливалось с таким же глубоким и бездонным небом.
  Христя первая увидела эту манящую синеву, и губы её невольно прошептали: «Море...».
«Так вот оно, море!..» - вспомнились слова поэта, рано умершего на этой благословенной земле.
  В Ялте были к вечеру, остановились в гостинице «Россия». Выбрали номер на первом этаже с балконом и видом на море.
 
                                                                          ***
  Из окон доносился приглушённый шум улицы. Улица вела к морю. Как и сто лет назад, спешили куда-то люди. Палящее южное солнце не проникало за толстые стены, и здесь, в старом здании городской библиотеки имени Чехова, стояла такая непривычная для Ялты прохлада.
  На полках, в застеклённых шкафах зала редких книг хранились увесистые тома и древние фолианты. В них я надеялся разыскать сведения об Алексее Кирилловиче Алчевском. Но повезло ему меньше, чем жене и детям.
 Советские энциклопедии про него забыли, но удивительно, что и ни в одном дореволюционном исследовании о видных людях России нет о нём сведений. Молчит «Русский биографический словарь» 1900 года и многотомное издание 1904 года «Промышленность и техника». В пятом томе «Горное дело и металлургия», где, казалось, он должен занимать достойное место, о нём ни слова. И только «Новый энциклопедический словарь» 1916 года, подробно рассказывая ещё при жизни о деятельности Х.Д.Алчевской, скромно уточняет – «жена харьковского негоцианта».

Купец - другого определения не нашли для него современники.

Так же мало известно и о пребывании Алчевского в Крыму. А если быть более точным, неизвестно ничего. Скажу больше, его даже не было в том поезде, который «пыхтя, подходил к зданию Симферопольского вокзала». Христина Даниловна приехала с дочерью и гувернанткой-француженкой. Правда, узнал я об этом гораздо позже, после нескольких месяцев кропотливых поисков, и не стал ничего менять. Всё, о чем я пытался писать, лишь «заметки по поводу...», желание представить то далёкое время, вдохнуть неповторимый, напоённый ароматами крымский воздух ранней весны 1900 года. Как раковина обволакивает жемчужину, так и я по камешку строил этот «невидимый замок», пытаясь создать окружение, среду, атмосферу, в которой находились Алчевские, надеясь, что это поможет больше узнать о них, об этой поездке в Крым.

Не знаю, будет ли это интересно, но, если опустить все вольные фантазии и предположения, рассказ займёт несколько страниц. Меня увлекал сам поиск, а каждая новая находка приносила радость и казалась важной и значительной.

Говорят, что если интересно автору, то и читателя не оставит равнодушным. На это и остаётся надеяться.

                                                                           ***

   Гостиница «Россия» была лучшая в Ялте и насчитывала 150 номеров, Алчевские жили в № 25, это известно достаточно точно. Но в Ялту они могли приехать и другой дорогой - поездом до Севастополя и морем до Ялты. Скорее всего, так и было.

  Фамилии Алчевских, конечно, нет на мемориальной плите у входа в старое здание. Задолго до них в 1876 г. в № 68 останавливался Н.А.Некрасов. Бывали здесь Бунин и Маяковский. Глядя из окна на входящие в порт корабли, поэт написал «Товарищу Нетте - пароходу и человеку». Но это уже совсем другая история.

  Многое пережила «Россия». Открылась гостиница 19 декабря 1875 года. Она отличалась внутренней роскошью, отделкой и разными удобства¬ми. Светлые, высокие меблированные номера, обстановка по образцу западноевропейских отелей, изящная мебель, множество балконов, два больших зала с роялем для концертов, ресторан, зимний сад с фонтаном. Имелись электрические звонки, газовое освещение. Правда, электричество появилось уже позже - в 1902 году.

 После революции здесь разместился санаторий «Большевик». (Чем не угодила «Россия»?). В начале войны - госпиталь, а с 1960 года - гостиница «Таврида», потом общежитие для иностранцев.

  Старое здание давно пришло в упадок и стоит уже несколько лет пустое. Говорят, его продали англичанам или канадцам, и после реконструкции от «России» останется прежним только фасад. Давно нет старинной мебели, ничего не сохранилось от прежнего великолепия. Жалкое зрелище представляет «зимний сад», ободранные стены, разобранный паркет...*

 

 *Наверное, моя информация устарела. И надеюсь, что сегодня гостиница выглядит лучше, чем во время моего посещения. Но за эти годы я больше не бывал в Ялте, поэтому ничего не могу об этом сказать. Единственное в чём я совершенно уверен, что если она и преобразилась, то на памятной плите у входа всё же нет упоминаний об Алчевских и тех событиях, о которых мне предстоит рассказать. (Ю.Белов, 2007 г.).

 

  Я бродил по пустым и тёмным коридорам, пытаясь найти комнату, где останавливались Алчевские. Помещение было давно перепланировано, и номера уже не раз менялись. Интуиция привела меня к одной из дверей. Она была закрыта и не поддавалась моим усилиям. Под ногами скрипел какой-то мусор, и в темноте не разобрать было надпись на двери. Но почему-то я был уверен, что именно здесь когда-то находился № 25.

  Ялта и тогда была похожа на то, что мы привыкли видеть сегодня. Она всегда являлась центром притяжения курортной публики. Так же гуляли по набережной пары, так же плескалось море...

  В популярном до революции пу¬теводителе Григория Москвича говорилось: «Для многих не секрет, что с точки зрения курортных достоинств, многие местности Южного Берега не только не уступают Ялте, но во многом превосходят её. Но все же она обладает и ещё, вероятно, долго будет обладать особой притягательной силой, тайна которой заключается в том, что едут в Ялту далеко не всегда с целью лечиться в узком значении слова. Огромный процент наезжающей сюда публики ищет исцеления не столько от тяжких недугов и болезней, сколько видит в Ялте просто привлекательное место, где можно отдохнуть, рассеяться, развлечься, пофлиртовать...».

  Ялта занимала в этом отношении среди крымских курортов первое место, и за ней прочно установилась репутация «русской Ниццы». Правда, поэт Надсон, который приехал сюда в 1886 году, писал: «После Ниццы Ялта кажется довольно невзрачной». Да и Чехов говорил: «Не понимаю, зачем это здоровые люди в Ялту ездят? Что там хорошего?».

  Для меня долго было загадкой, по¬чему Алчевские приехали в Крым весной, как казалось, не в самое удобное время, пока я не прочёл у Куприна в рассказе «Винная бочка»: «Этот год ялтинский сезон был особенно многолюден и роскошен...».

   Куприн объясняет, о каком сезоне идёт речь: «Надо сказать, что в Ялте существует не один сезон, а целых три: ситцевый, шёлковый и бархатный. Ситцевый - самый продолжительный, самый интересный и самый тихий. Делают его обыкновенно приезжие студенты и курсистки, средней руки чиновники и, главным образом, больные...    Само собой разумеется, что шёлковый сезон нарядный и богатый. Публику этого сезона составляют: купечество выше, чем среднего разбора, провинциальное дворянство, чиновники покрупнее и так далее. Тут уже жизнь разматывается пошире... Номера в гостиницах почти все заняты, и цены на всё нужное и ненужное возрастают вдвое или втрое". Кажется, ничего не изменилось за сто лет. Но Алчевские приехали в Ялту 2 апреля, значит, они выбрали для отдыха самое неудачное время?

А Куприн продолжает: «Но бархатный сезон! Это золотые дни для Ялты, да, пожалуй, и для всего Крымского побережья. Он продолжается не более месяца и обыкновенно совпадает с последней неделей великого по¬ста, с пасхой и Фоминой неделей». (А не осенью, как мы привыкли думать). Но читаем дальше: «Одни приезжают для того, чтобы избавиться от печальной необходимости делать визиты; другие - в качестве молодожёнов, совершающих свадебную поездку, а третьи - их большинство - потому что это модно, что в это время собирается в Ялте всё знатное и богатое, что можно блеснуть туалетами и красотой, завязать выгодные знакомства. Природы, конечно, никто не замечает. А надо сказать, что именно в это раннее - весеннее время Крым весь в белорозовой рамке цветущих яблонь, миндаля, груш, персиков и абрикос, еще не пыльный, не зловонный, освеженный волшебным морским воздухом – поистине прекрасен».

  Конечно, Алчевские могли приехать именно тогда, весной, в первых числах апреля, ведь начинался бархатный сезон на «Русской Ривьере».

 Сезон 1900 года был и впрямь замечательный. Ожидался приезд Московского художественного театра. Это было большое событие для Ялты. Сестра А.П.Чехова Мария Павловна писала: «В начале апреля 1900 г. я выехала на пасхальные каникулы домой в Ялту... Гастроли театра должны были начаться лишь на пасхальной неделе, сначала в Севастополе, а потом в Ялте. На страстной неделе в те времена всякие зрелищные предприятия не работали, все театры были закрыты...».

  С 10 по 13 апреля театр показал в Севастополе все четыре пьесы, и в пятницу 14 апреля прибыл в Ялту. К этому времени в Ялте собрались писатели - М.Горький, И.А.Бунин, А.И.Куприн. Это был первый приезд Куприна в Крым, позже он пи¬сал: «Художественный театр приезжал в Ялту, кажется, с исключительной целью показать больному тогда Антону Павловичу постановку его пьесы. Дом писателя был полон гостей. Чехов любил такое оживление. Это было лучшее время из всей его ялтинской жизни. Он был жизнерадостен, весел, остроумен и совсем забыл о той болезни, которая заставила его жить в Крыму». Ещё недавно - 8 января 1900 года он писал А.С.Суворину:

«Доктора не выпускают меня из Ялты. А этот милый город надоел мне до тошноты, как постылая жена. Oн излечит меня от туберкулёза, зато состарит лет на десять».

  И 19 января В.М.Соболевскому: «Живём тут, точно сидим в Стрельне, и все эти вечнозелёные растения, кажется, сделаны из жести, и никакой от них радости». Он не раз повторял: «Тут бывает сезон, а жизни нет».

   И вдруг всё изменилось...

  Я не зря уделяю столько внимания настроению Антона Павловича, пытаясь создать обстановку, в которую окунулись Алчевские, приехав в Ялту, Христина Даниловна пишет письмо Чехову. Она выражает своё восхищение его талантом и посылает ему два тома своей книги «Что читать народу?».

  В письме она сообщает:

 «Теперь мы работаем над 3 томом «Что читать народу?», и нам удалось прочитать в нашей мало подготовленной аудитории ваш рассказ «Бабы» и «Мужики»... Вы, быть может, не знаете, Антон Павлович, как именно воспринимаются Ваши произведения читателем из народа, насколько они доступны ему. Если вопрос этот интересует Вас, не угодно ли Вам прочитать когда-нибудь в свободную минуту прилагаемую рукопись. Она может оставаться у Вас 2-3 недели, а затем я попрошу Вас возвратить её мне, так как у меня нет дубликата.

  Адрес мой: гостиница "Россия", № 25

  Глубоко Вас уважающая, X. Алчевская».

 В письме Алчевской и её просьбе не было ничего необычного. Куприн вспоминал: «Самые разнообразные люди приезжали к Чехову: ученые, литераторы, земские деятели, докто¬ра, военные, художники, поклонни¬ки и поклонницы, профессора, светские люди, сенаторы, священники, актеры - и Бог знает, кто ещё. Часто обращались к нему за советом, за протекцией, ещё чаще с просьбой о просмотре рукописи...".

  Как же отнесся Чехов к работе Алчевской? Забегая вперед, скажу, что эти рецензии на рассказы «Бабы» и «Мужики» вышли в том же 1900 году в 5-6 номере «Русской шкоды». Сам же Чехов назвал их «искренними, правдивыми, что встречается не часто».

  Известно, что за несколько лет до этого Лев Толстой положительно отозвался о работе Алчевской, называя себя «самым рьяным пропагандистом» её книги «Что читать народу?». Воскресная школа в Харькове, которую возглавляла Алчевская, за эту работу получила высшие награды на международной выставке в Париже, на выставках в Бельгии, в Антверпене. Своим трудом она всего лишь пыталась доказать, что простому народу не нужна какая-то особенная, «лубочная» литература, что он способен понять художественное произведение. Была проделана огромная работа. Подготовка первого тома длилась 14 лет, второго и третьего по 5 лет. Каждое произведение читали вслух ученикам воскресной школы в Харькове или крестьянам села Алексеевки, и вели наблюдения, как воспринимали простые слушатели содержание книги, какие они делали замечания. Многие издания были признаны непригодными для народного и детского чтения. Такая работа была под силу лишь большому коллективу преподавателей. В первом томе был дан критический обзор на 1007 книг, во втором на 1477, в третьем - 1674, Но не все с пониманием относились к этой деятельности Алчевской. Она вспоминала, как на Всемирной выставке в Париже в 1889 году к стенду, где была выставлена их книга, подошёл небрежно, но изящно одетый молодой человек и, перелистав страницы, спросил: «Почём вы знаете, что читать народу?».

  «Мы вовсе не знаем этого, - ответила Христина Даниловна, - мы только ставим себе и другим этот интересный вопрос, сознавая свое полное бессилиe разрешить его».

  В Америке, на выставке в Чикаго книга получила большую золотую медаль. Именно тогда Алчевскую выбрали вице-президентом Международной лиги просвещения. Кроме этого, она была почётным членом многих просветительских обществ, была награждена медалями Московского и Петербургского комитетов грамотности. Алчевская вправе была рассчитывать на благосклонное отношение к своей работе известного писателя.

  3 апреля 1900 года Чехов пришёл в № 25 гостиницы «Россия», где остановились Алчевские. В память об этой встрече Антон Павлович подарил юной Христе свою фотографию с надписью: «Юг. Ялта. Христине Алексеевне Алчевской от Антона Чехова».

Снимок этот воспроизводится в одном из томов «Литературного наследства». А книги, переданные Чехову (одна с надписью: «Глубокоуважаемому А.П.Чехову»), были отправлены в Чеховскую библиотеку в Таганрог.

  На другой день, 4 апреля, Христина Даниловна вновь пишет Чехову:

 «Позвольте поблагодарить Вас за то, что посетили нас. Посылаю Вам наш последний коллективный труд: «Книгу взрослых».

  В то время «Книга взрослых» была принята, как учебник, во всех школах России и не раз переиздавалась: первый год обучения (1899) - 16 изданий, второй год обучения (1900) -12 изданий, третий (1900) - 9 изданий.* Занимался этим известный на всю Россию своими книгами для народа И.Д. Сытин.

  Иван Дмитриевич вспоминал: «С этого и начались мои деловые отношения с харьковской интеллигенцией... Вскоре кружок Алчевской обратился ко мне и с другими предложениями, и наша фирма выпустила новый труд харьковской воскресной школы – «Книгу взрослых». Школа сама назначила очень доступную цену для книги и получила всю прибыль от издания, за исключением всего лишь десяти процентов. Книга выдержала много изданий и принесла доход в тридцать три тысячи рублей, который пошёл на нужды школы и обеспечил ей существование».

 После смерти мужа для Христины Даниловны это была серьёзная поддержка в её деятельности. В письме к Чехову Алчевская напоминает об обещании познакомить её с Горьким и достать билеты на спектакль МХАТа в Ялте. Попасть на спектакль было не просто. Билеты продавали в лавке Синани, цены были выше обычного, но они разошлись, чуть ли не в один день.

  Как видно из письма, которое было написано 5 апреля, Чехов выполнил эту просьбу:

  «Глубокоуважаемый Антон Павлович!

 Прежде всего, позвольте искренно поблагодарить Вас за билеты, полученные мною вчера на все 4 спектакля, а затем просить сообщить мне адрес и имя Горького, которому я хочу послать обещанные книги».

  Весной 1900 года имя Горького ещё не было широко известно. На слуху был его псевдоним. Звезда Алексея Максимовича только начинала всходить на литературном небосклоне. Но среди произведений, которые читали в воскрес-ной школе, были и его рассказы.

  Встреча с Горьким, наверное, состоялась. Он пробыл в Ялте с 16 марта по 28 мая, и вместе с Чеховым, художником В.Васнецовым и врачом А.Алексиным уехал на Кавказ. Кроме того, в «России» поселились и артисты Московского театра во главе с К.С.Станиславским и В.И. Немировичем-Данченко. Тут жили с семьями В.И.Качалов, Л.М.Леонидов, М.Ф.Андреева, В. В. Лужский, В.Э.Мейерхольд, И.М. Москвин и др. По вечерам артисты собирались в отдельном кабинете гостиницы «Россия», кто-то обязательно играл на рояле. Бывал здесь и Горький. Да и сам Чехов хорошо знал «Россию». Он жил здесь c начала марта до начала апреля 1894 года, что, правда, не указано на мемориальной плите у входа в здание.

  Неизвестно, как отнеслась Алчевская к спектаклям и игре актёров, в письмах к Чехову она об этом не упоминает. Но интересно вспомнить, что отношение к театру у Христины Даниловны было особенное. Еще в молодости играла она в любительских спектаклях, обладая звучным меццо-сопрано. В числе поклонников её таланта был некий старик Криницын. Он воспитал и вывел на сцену известную тогда актрису Асенкову, звезду первой величины. Он говорил родителям Христи: «Ради Бога, отдайте мне её! Я сделаю из неё вторую Асенкову». К сожалению, нам это сравнение ни о чём не говорит. Чтобы понять, какие горизонты открывались перед Христей Алчевской, надо знать хоть немного о той, с кем её сравнивали.

  Варвара Николаевна Асенкова родилась в 1817 году. Её мать получила в своё время театральное образование и хотела видеть свою дочь на сцене. Но все попытки были неудачны. Из театральной школы её вернули со словами: «Дочь ваша вполне бездарна и не годится к сцене...». Но мать не хотела с этим мириться и уговорила известного в то время актёра Сосницкого позаниматься с дочерью. (В воспоминаниях Христины Даниловны, это Криницын. Возможно, Сосницкий это псевдоним, в то время часто выходили на сцену с вымышленной фамилией). Но и усилия опытного артиста были тщетны. Прошло немало времени, и лишь однажды, разучивая роль, Варвара Николаевна так вошла в образ, что Сосниц¬кий в восторге упал перед ней на колени, воскликнув: «Варя, теперь я ручаюсь, что ты будешь артисткой!». Потом было признание и бесконечный упоительный труд. Она полностью отдала себя сцене. Играла по 6-8 ролей в день и сгорела, как свеча. Умерла Варвара Николаевна от неизлечимой тогда чахотки в 24 года. Случилось это 19 апреля 1841 года че¬рез две недели после того, как в семье учителя Журавлёва родилась дочь, которую назвали Христя. Место Асенковой так и не было занято. Вот какую судьбу и славу предсказывал Христине Даниловне «старик Криницын». Но матери её, которая могла понять эти мечты, уже не было в живых, а отец говорил: «Никогда моя дочь не будет актрисой, разве переступит через мой труп».

  У неё и правда была возможность стать актрисой. В то время о ней писали газеты, а богатая барыня Игнатьева, большая любительница драматического искусства, видела её в спектаклях и горячо уговаривала бросить всё и ехать с ней в Петербург. Она сулила eй блестящую будущность и предлагала окружить любовью и комфортом. Позже Христина Даниловна вспоминала: «Когда я вышла замуж, иные обязанности и заботы наполнили мою жизнь. Страсть к сцене мало-помалу стихала, и душу захватили другие увлечения. Сначала при посещении театра мне было больно до слёз смотреть на сцену, и видеть, как бездарная актриса портила свою роль; мне хотелось выгнать её прочь и самой произнести с увлечением и страстью её прекрасный монолог. Потом мне казалось это только смешным, а затем я совсем, почти перестала посещать театр, - меня не тянуло туда более».

  Теперь вы понимаете, какими глазами смотрела она на сцену той ранней весной 1900 года, когда перед ней играли лучшие актёры того времени. Какие это воскрешало в её душе воспоминания. Наверное, любовь к театру не прошла бесследно и переплавилась в бесконечное, глубокое чувство к сыну, известному оперному певцу Ивану Алчевскому, с которым она была особенно близка. Но до первого выхода его на сцену оставалось еще больше года. А сама Христина Даниловна давно уже была далека от мысли переделывать свою судьбу. Она посвятила себя другому делу и, наверное, не жалела об этом.

    На другой день после того, как Чехов пришёл к ним в номер 25 гостиницы «Россия», ей исполнилось... 59 лет.

  Конечно, хотелось знать, о чём они говорили, и как проходила эта встреча. К сожалению, в своих воспоминаниях «Передуманное и пережитое» Христина Даниловна об этом не упоминает. Казалось, ничего уже не узнать о событиях тех дней. Но жизнь готовила ещё один сюрприз. Сохранилось письмо, написанное Алчевской 3 апреля 1900 года, в тот самый день, когда приходил к ним Чехов. Оно касается её личных переживаний и написано, видимо, близкой подруге. В нём тайна и загадка... Я перечитывал его не раз, и не выходят из памяти эти строчки: «...я плачу, плачу целый день. Благо, что погода прекрасная и X. с Melle гуляет без конца. Могу на свободе плакать и писать, писать и плакать...».

 

 

  2. ВЧЕРА ОН БЫЛ У НАС Газета «Огни», 6 марта 1996 г.

 

  «Вчера он был у нас...»

  Так называется рассказ Инны Гофф, написанный более двадцати лет назад. Есть у него и второе название – «Вокруг одного письма».

  В увлекательной форме она сообщает о том, как попали к ней письма умершей в Москве незнакомой ей женщины. Среди них оказалось одно, которое показалось ей интересным потому, что в нём упоминался Чехов. Письмо было написано безукоризненным женским почерком на двойном листе хрупкой, пожелтевшей бумаги, с проступившими на страницах коричневыми пятнами, со всей старой орфографией и буквой «ять».

  Неясно было, кто автор письма. Все, о ком в нём упоминалось, были обозначены только начальными буквами. Или потому, что были хорошо знакомы адресату, а может, из желания скрыть их имена от случайных глаз.

 Поиск привёл Инну Гофф к неожиданной разгадке - письмо написано Христиной Даниловной Алчевской. Но интересно не только это. Отправлено оно из Ялты 4 апреля 1900 года.*

  Христина Даниловна пишет неизве¬стной нам Марии Николаевне, по-видимому, хорошо ей знакомой, возможно, близкой подруге, если доверяет ей свои душевные тайны.

   Прочтите внимательно эти строчки:

   «3 апреля 1900 г. Ялта.

  Вы не пишете мне, и я не буду отправлять Вам писем, но не писать Вам здесь, в Крыму, я не в силах. Сегодня мы проезжали мимо домика Эшлимана - ставни закрыты, пустота, неожившая ещё зелень как-то мертвенно застыла на стенах. Да, всё умерло, надежды, мечты, желания, волнения, и только ноет неугомонное сердце, и рыдания подступают к горлу. Только оно не хочет успокоиться и разлюбить.

   Завтра день моего рождения.

   Сейчас получила телеграмму, что A.К. не приедет. Еще бы! Будь мне не 59, а 29 лет, он, конечно бы, приехал, а исполнять желания 60-летней женщины даже смешно!.. А между тем сердце не мирится с этим, и я плачу, плачу целый день... Благо, что погода прекрасная и X. с Melle гуляет без конца. Могу на свободе плакать и писать, писать и плакать.

  А теперь появилась еще какая-то новая болезнь - удушье. Нечем дышать. Это особенно страшно ночью, так и кажется, что вот-вот задохнёшься. Елпатьевский говорит, что это чисто на нервной почве и даёт бром, который, впрочем, что-то не помогает... Да вряд ли я поправлюсь в Крыму!».

  Письмо это удивительно. Оно лучше всяких исследований помогает понять и увидеть

внутренний мир Христины Даниловны со всеми её мыслями и переживаниями. На этом

оно не заканчивается и ещё имеет продолжение, но попробуем пока разобраться в том, что узнали.

 

  *Не могу не вспомнить здесь о своих родителях, которым очень многим обязан, и которых бесконечно люблю. Но, к сожалению, мой отец, (о котором я сейчас пишу книгу), умер ещё летом 1975 года, за три месяца до моей первой выставки, так и не успев разделить со мной эту радость. А мама ушла из жизни через девять лет, в сентябре 1984 года, задолго до моих первых публикаций и выпуска «Коллажа», и не предполагая, что я буду когда-то писать и заниматься историей, тем более исследованием жизни Алчевских. Но вот что удивительно. В тот день, когда в городской газете вышел этот материал, с упоминанием о рассказе Инны Гофф, который я, кстати, очень долго искал и узнал о его существовании не сразу, а сложными окольными путями, придя домой, я решил просмотреть какие-то старые мамины тетради, на которые раньше не обращал внимания. И открыв первую страницу, просто обомлел. Там было написано: «Для Юры. Инна Гофф – «Вчера он был у нас», (об Алчевских)…

   Я и сегодня не могу это объяснить. Случайность это, предвидение или нечто большее…    (Ю.Белов, 2007 г.).

 

 

  Для нас, конечно, не загадка, что А.К. - это Алексей Кириллович Алчевский, а X. - младшая дочь Христя. Письмо, казалось, полностью разрушает версию о приезде Алчевского в Ялту, но к этому мы ещё вернёмся, главное, самое интригующее и непонятное - это «домик Эшлимана» и связанные с ним переживания. Как предпола¬гает Инна Гофф, он «внушает Алчевской особую грусть и напоминает об ушедшей любви». Но вскоре она отказывается от этой мысли, узнав, что Эшлиман - главный архитектор Юж¬ного Берега Крыма не годится для от¬ведённой ему роли, так как умер в 1893 году, и было ему уже 85 лет. Тог¬да она решает, что переживания Хри¬стины Даниловны связаны с её му¬жем, что они в молодости могли гос¬тить у Эшлимана, и это навеяло её воспоминания. И лишь в одном мес¬те она выдвигает робкое предположе¬ние, а «был ли у Эшлимана сын?..», «Был ли мальчик?». Но после встре¬чи с внучкой Алчевского Еленой Алексеевной Бекетовой, которая гнев¬но отвергла даже всякую мысль о лю¬бовном романе, отказывается от этой версии. Елена Алексеевна утвержда¬ла, что Христина Даниловна очень любила своего мужа, и «этого быть не могло!..». Думаю, я не оскорблю память Хри¬стины Даниловны, если хоть немного «приподниму занавес» и попробую узнать лишь самую малость – был ли у Эшлимана сын?.. «Был ли мальчик?».

В романе М.Горького «Жизнь Кли¬ма Самгина» есть такой эпизод. Ка¬таясь на коньках, Клим пытается спа¬сти мальчика Бориса, который вмес¬те с другими детьми провалился в полынью. Но ремень, который он подал мальчику, затягивает Клима в воду, и он отпускает его. Дети утону¬ли, а когда начинаются поиски, Кли¬ма поражает чей-то серьёзный не¬доверчивый вопрос: «Да был ли маль¬чик-то, может, мальчика-то и не было». Эта фраза и стала выражением крайнего сомнения, стала «крылатой».

Так «был ли мальчик»? Конечно, был, и звали его Эммануил Карлович Эшлиман. Архитектор, инженер-механик, он похоронен там же, где и его знаме¬нитый отец, на старом кладбище ря¬дом с колокольней на Поликуровском холме, построенной главным архитектором Южного берега Крыма Карлом Эшлиманом.

Это, конечно, ещё не повод для раз¬личных предположений. Он мог быть гораздо младше Христины Данилов¬ны, и тогда эта версия сама бы со¬бой развалилась. Но здесь и начи¬нается серия таинственных совпа¬дений. Родился Эммануил Карлович в 1842 году и был почти одного воз¬раста с Христиной Даниловной, а умер... Дата смерти указана на па¬мятнике. Он сохранился. Надпись прочесть можно, и она заставляет о многом задуматься. Трудно отне¬сти это к случайному совпадению.

Дата, указанная на памятнике - 1900 год.

Перечитаем ещё раз письмо: «…всё умерло, надежды, мечты, желания, вол¬нения, и только ноет неугомонное серд¬це, и рыдания подступают к горлу. Толь¬ко оно не хочет успокоиться и разлю¬бить».

Эти слова как бы дополняет более ран¬няя запись из дневника Христины Да¬ниловны:

«Жизнь приучает нас к утратам и по¬терям, но есть утраты настолько тяже¬лые, что примириться с ними, привык¬нуть к ним почти невозможно».

Но рано утверждать, что мы уже зна¬ем, о чём переживала Христина Дани¬ловна, проезжая мимо домика Эшлима¬на. На пути этом ещё много загадок. Да, Эммануил Карлович умер в 1900 году, но, как сообщает надпись на памятнике, 14 мая. Это случилось через полтора месяца после приезда Алчевских в Крым.

Я не смог выяснить причину смерти. Кажется, он покончил с собой...

 

***

«От Ялты по направлению к Гурзуфу идут две шоссейные дороги. Верхнее (Симферопольское) шоссе проходит над Гурзуфом и далее на Алушту» Первым по пути из Ялты, слева расположено имение гр. Мордвинова, почти против, ниже кладбища, на возвышенном месте находится дача, бывшая Цибульского, где скончался поэт Надсон. За Мордвиновским имением дачи г. Франка и кн. Барятинской, а ещё далее несколько дач гр. Часновской. Затем следует дача Эш¬лимана «Планжи-сарай». Отсюда доро¬га разветвляется».

Об этом говорится в уже известном нам путеводителе по Крыму Г. Москвича.

Дача Эшлимана сохранилась, но, ка¬жется, за неё принимают совсем другое здание - большой дом, украшенный скульптурами. Скорее всего, он принад¬лежал другому известному архитектору - Отто Венигеру. Об этом напоминают буквы О.В. на фасаде здания. А домик Эшлимана, именно «домик», как напи¬сано у Алчевской, находился немного дальше, у самого поворота. Он и сейчас на прежнем месте, только слегка пе¬рестроен. (Это помог мне выяснить ялтинский краевед и коллекционер старых открыток с видами города Иван Николаевич Севастьянов).

Это была дача, как сказано в путеводителе, куда приезжали только от¬дыхать. Поэтому и ставни ранней вес¬ной были закрыты, и «неожившая ещё зелень как-то мертвенно застыла на сте¬нах».

Но «домик» стоял по дороге на Симфе¬рополь, а Алчевская увидела его уже после приезда 3 апреля, значит, попали они в Ялту все же другим путём - морем из Севастополя или Одессы.

Что же привело Христину Даниловну на эту дорогу? Причины могли быть раз¬ные - поездка в Массандру, для знаком¬ства с винподвалами (такие экскурсии были популярны среди отдыхающих), или в только что построенный в 1900 году Массандровский дворец, кстати, архитектором О.Венигером. Дворец обошелся в 500 тысяч рублей, и взглянуть на него было много же¬лающих. Но есть и ещё одно пред¬положение.

В старом путеводителе сказано, что на 5 версте, внизу от дороги «виден красивый белый дом г. Журавлёва». Имение украшал памятник Алексан¬дру II из серого мрамора с бронзо¬вым бюстом императора работы скульптора Чижова. Вспомним, что девичья фамилия Христины Данилов¬ны - Журавлёва. Так величали её отца и двух братьев. Не могло ли это име¬ние принадлежать кому-то из род¬ственников Алчевской?

Интересно, что летом 1896 года в имении Н.А.Журавлёва жил худож¬ник В.Верещагин. В Крым его приве¬ла болезнь старшей дочери Лидии. «Умная, острая, бойкая, она заболе¬ла туберкулезом головного мозга и умерла, заразившись от свой чахо¬точной няни», - писал он своему мос¬ковскому приятелю. Там же указы¬вает свой адрес: «Таврическая губер¬ния, гор. Ялта, Магарачское имение Журавлёва». Позже, 17 ноября 1898 года он пишет тяжело больному П.М.Третьякову, у которого была па¬рализована жена, и советует ему приехать с ней в Крым.

В письме он сообщает: «Невольно приходит на ум Магарач, где я нани¬мал за 100 руб. в месяц нижний этаж дома Журавлёва (континентального). Место высокое, не жаркое в середине лета, и восхитительное весной и осе¬нью. В доме обыкновенно никто не живёт, а воздух!!!..» П.М.Третьяков не успел воспользо¬ваться советом Верещагина, он умер через две недели, 4 декабря 1898 года.

В путеводителе Г.Москвича упоми¬нается ещё одно «загадочное» имение Алчевских в районе Ореанды, кото¬рая принадлежала Государю Импера¬тору. Участки здесь стоили особенно дорого. Кто из Алчевских владел име¬нием, пока не ясно, но интересно, что их соседом по даче был А.А.Журав¬лёв, инициалы почти как у хозяина уже знакомого нам имения. Скорее всего, они были братья, поэтому В.Вереща¬гину, указывая адрес имения Журав¬лёва, понадобилось сделать приписку «магарачское», ведь существовало ещё одно - в Ореанде. А слово «континентальный» ви-димо было характерис-тикой, своеобразной приметой одного из Журавлёвых. Смысл его не ясен. Ничего, кроме го¬стиницы «Континенталь», в голову не приходит, но думаю, что со временем и это станет известно.

Среди тех, кто уже в советское вре¬мя часто бывал в доме Чехова и оста¬вил воспоминания о Марии Павлов¬не, был народный артист РСФСР, ма¬стер художественного слова Дмитрий Николаевич Журавлёв. В лице его есть что-то молдаванское, напомина¬ющее о предках Алчевской. Не был ли он сыном Н.А.Журавлёва - вла¬дельца магарачского имения, и не это ли привело Христину Даниловну на Симферопольскую дорогу, которая де¬лает поворот у домика Эшлимана. Ведь Дмитрий Николаевич родил¬ся в 1900 году.

Верещагину мог быть знаком еще один Журавлёв, художник-жанрист (1836-1901 гг.), автор известной кар¬тины «Перед венцом», но звали его Фирс Сергеевич. Вряд ли он имеет отношение к нашим поискам.

Остаётся выяснить главное - приез¬жал ли Алексей Кириллович в Крым. Ведь телеграмма, о которой упомина¬ет Христина Даниловна, полностью разрушает мою версию и выглядит она теперь не более, как фантазия. Ниче¬го не остаётся, как попытаться дока¬зать невозможное, что А.К.Алчевский был в Крыму в апреле 1900 года. Да, он не приехал вместе с женой и доче¬рью, дал телеграмму, но это ещё не значит, что он не был в Ялте позже, после 4 апреля...

Христина Даниловна обижается на мужа за равнодушие к ней, но причи¬ны могли быть и другие. Вспомним, какое это было трудное время для Ал¬чевского. В стране начинался эконо¬мический кризис, через год Алексея Кирилловича не станет. Возможно, он и охладел к жене, уйдя с головой в промышленные и финансовые дела, но и сама она признавалась, что в его финансовых проблемах ничего не по¬нимает, а когда заходит об этом разго¬вор, уходит из комнаты. Вряд ли это сближало их, похоже, что они жили каждый своей жизнью. Это совсем не значит, что Христина Даниловна не любила мужа. И он в своём последнем письме напишет: «Мама может быть умрет!», понимая, что она не пере¬живёт его смерти.

И здесь самое время вспомнить о фотографии, на которой Алексей Ки¬риллович рядом с женой и дочерью на фоне цветущей зелени, правда, без каких-либо признаков Ялты или Кры¬ма. Считалось, что фотография сдела¬на в Харькове во дворе дома Алчевс¬ких. Но Е.Д.Радкова, исследователь жизни Алчевских из Харькова, упо¬минает эту фотографию в письме к Тамаре Владимировне Душиной. Она пишет: «Не помню, посылала ли я вам этот снимок – А.К.Алчевский, Х.Д.Алчевская и их дочь Христя в Крыму...».

Пришлось провести небольшое ис¬следование. Но «окружающий пейзаж» и одежда Алчевских не давали возмож¬ности точно определить место, и вре¬мя когда была сделана фотография. И вот удача... На старых открытках с видами Ялты оказались точно такие скамейки с деревянной спинкой и изогнутыми ножками, и не где-нибудь, а возле гостиницы «Россия» в летнем ресторане и сквере перед ней. Это было излюбленное место отдыха фе¬шенебельной публики.

Христина Даниловна упоминает в письме, что «погода прекрасная». И на фотографии тёплый, солнечный день... Одеты Алчевские по-весенне¬му. На Христе платье с длинными ру¬кавами, как и у матери.

 

 

Если Алексей Кириллович изменил своё решение и всё же приехал в Ялту, случилось это между 3 и 10 апреля. Так как позже погода рез¬ко испортилась, стало холодно, дул сильный ветер, о чём вспоминают артисты Художественного театра, приехавшие 10 апреля в Крым на гастроли. Первое представление давали в Севастополе. Погода ста¬новилась всё хуже. Спектакль «Чай¬ка» шёл при ужасных условиях. «Ветер выл так, что у каждой кули¬сы стояло по мастеру, которые при¬держивали их, чтобы они не упали в публику от порыва ветра. Все время слышались с моря тревож¬ные свистки пароходов и крики сирены, шёл дождь...», - вспоминал К. С. Станиславский.

Чехов, который приехал на представ¬ление театра из Ялты, на фотографии в шляпе и пальто, которое развевают порывы ветра. Немирович-Данченко писал: «Несмотря на резкий холод, он был в лёгоньком пальто».

Когда вечером 14 апреля артисты прибыли в Ялту, «пошли ветры, бури». На пристани их встречала толпа пуб¬лики, «цветы, парадные платья, на море вьюга, ветер - одним словом, пол¬ный хаос».

Через четыре дня закончились гаст¬роли, и вся труппа собралась для завт¬рака на плоской крыше дома у гостеп¬риимной. Фаины Карловны Татариновой. Вспоминали, что был «жаркий день и сверкающее вдали море». Фотография Алчевских могла быть сделана и в эти, последние дни пребы¬вания их в Ялте.

Я бы не затевал всю эту историю с фотографией, если бы внутренний го¬лос не подсказывал мне, что снимок этот сделан именно тогда, в апреле 1900 года. Достаточно взглянуть на Алексея Кирилловича и лицо Христины Дани¬ловны с его гаммой чувств и переживаний. Это когда-то красивое лицо уже увядающей женщины, па котором, ка¬жется, обнажен каждый нерв и «снята кожа». Оно особенно контрастно ря¬дом со спокойствием и даже равноду¬шием мужа и такой естественной ра¬достью дочери. Мне даже кажется, что я понимаю, о чём она думает сейчас. Может быть, я ошибаюсь, но и телеграмма А.К., и до¬мик Эшлимана, и каждая строчка это¬го письма к Марии Николаевне, всё «написано» на этом застывшем лице. Она смотрит из той далекой весны, апреля 1900 года.

Сохранилась визитная карточка Хри¬стины Даниловны, отправленная Чехо¬ву, с надписью на обратной стороне: «Глубокоуважаемый Антон Павло¬вич! В понедельник, рано утром, мы уезжаем, и потому убедительно про¬шу возвратить мне мою рукопись. Х.Алчевская». Написано это поспешным мелким почерком, с плохо скрываемым раздра¬жением. Рукопись была дана Чехову на 2-3 недели, они истекали к понедель¬нику 24 апреля. Возможно, это и была дата отъезда.

Мог ли Антон Павлович забыть о сво¬ём обещании, вернуть к этому сроку ру¬копись? Если это и так, его можно по¬нять. Сам Чехов писал: «На святой неделе в Ялте был Худо¬жественный театр, от которого я ни¬как не могу прийти в себя, так как после длинной, тихой и скучной зимы при¬шлось ложиться спать в 3-4 часа утра и обедать каждый день в большой компании - и так больше двух не¬дель». «Больше двух недель»… Чехов и сам не ожидал, что приезд театра внесёт в его жизнь такие изменения.

В понедельник 24 апреля про¬вожали артистов Художественного театра. Они выехали на пароходе в Севастополь и в тот же день поез¬дом отправились в Москву. Пароход из Ялты отходил обычно в 9 часов утра. В записке Алчевской сказано: «В понедельник, рано утром мы уезжаем». Возможно, они уехали этим же рейсом, 24 апреля.

Но, кажется, мы забежали впе¬ред. Вспомним, что у письма Христины Даниловны бы-ло продолжение. 3 апреля она сообщает о даче Эшлимана и «плачет, плачет целый день», а, скорее всего, к вечеру встречается с Чеховым. Но в письме об этом пока ни слова, и лишь рано утром 4 апре¬ля, переполненная впечатлениями от этой встречи, она пишет слова, кото¬рые у Инны Гофф стали заглавием рассказа:

«Вчера и на моей улице был празд¬ник! Третьего дня я послала Чехову свои рецензии при письме, а на дру¬гой день, т.е. вчера, он был у нас, что¬бы благодарить за них и сказать, что никогда ни одна критика не достав¬ляла ему столько удовольствия и не вызывала столько интереса, как эта. Он называл эти рецензии искренни¬ми, правдивыми, что встречается не часто, и просил оставить у него на недельку, чтобы прочесть их Горько¬му. Он обещал познакомить с Горь¬ким и достать билеты на Московс¬кую труппу, которая приедет сюда исполнять пьесы Чехова под его не¬посредственными наблюдениями. Он обещал часто заходить к нам и уез¬жать никуда не собирается.

Чехов произвёл на нас самое хоро¬шее впечатление - прост, натурален в высшей степени, ни малейшей по¬зировки, или самомнения.

Вчера же получила Ваше откры¬тое письмо. Но, Боже мой, письмо ли это? Несколько деловых слов, и только, Бог с Вами! Ваша Х. Ал...» (неразборчиво).

Я уже упоминал, что рецензии Алчев¬ской были одобрены Чеховым. Когда в 1897 году вышел рассказ «Му¬жики», Немирович-Данченко писал ему: «Судя по отзывам со всех концов, ты давно не имел такого успеха». Но многими рассказ был принят враж¬дебно, как «хула на мужиков». И.Бунин считал его «далеко не лучшей Чеховс¬кой вещью». Л.Толстой высказался бо¬лее категорично – «плохое произведе¬ние, «Мужики» - это грех перед наро¬дом». Горький отозвался положительно, считая, что после Короленко, который первый сказал новое и веское слово о мужиках, Чехов написал замечательные рассказы. Не потому ли Антон Павло¬вич хотел показать рецензии Алчевс¬кой именно Горькому?

Есть в письме Христины Даниловны небольшая приписка, которая сделана, видимо, позже: «Сейчас Клавд. Ник. сообщила мне, что Вы были больны и даже лежали в постели. Милая моя! Дорогая! Быть может, это было причиною того, что Вы не писали мне! Тогда простите мне все мои упреки!

Непременно напишите о здоровье. X. шлёт Вам привет».

Клавдия Николаевна - это жена Ни¬колая Алексеевича, сына Алчевской. Вместе с мужем она работала в Харь¬ковской воскресной школе. Николай часто заменял мать, а в последние годы её жизни руководство школой лежало на нём. В 1900 году в школе работало 82 педагога и училось 619 учеников.

В письме Чехову от 3 апреля Алчевская сообщает, что в Ялту приехал её сын Николай Алексеевич, «которого тоже интересует вопрос с водой, но он не знает, к кому обратиться с этим». Инна Гофф предполагает, что у Алчевских в Ялте был свой дом, куда они приезжали на лето, иначе, зачем Николая Алексее¬вича интересовал «вопрос с водой», ко¬торый заботил Чехова в связи с поли¬вкой его аутского, тогда ещё молодого сада.

В Ялте дома у Алчевских не было, но Николай мог строить дачу в той же Ореанде или Гур¬зуфе. Много загадок связано и с имением Алчевских в Ореанде.

В начале 1900 года строительство здесь, безусловно, велось. В путеводителе Г. Москвича за 1901 год, там, где описа¬на местность за Ореандой и Ай-Тодором, говорилось:

«За имением кн. Долгорукова находит¬ся земля, приобретенная проф. Тарновским, г. Алчевским и известным арти¬стом Сазоновым. Новые владельцы энергично приводят в порядок свои уча¬стки, а г. Сазонов выстроил уже боль¬шой дом».

В путеводителе А. Безчинского за 1903 год владельцем имения уже названа Алчевская. В его же путеводителе 1908 года - вновь Алчевский. И в путеводителе Г. Моск¬вича 1910 года снова Алчевская, но упо¬минается, что «участки эти приведены в порядок и обустроены». Кто же был вла¬дельцем имения, и сохранились ли по¬стройки?

Николай Алексеевич приехал, конеч¬но, поздравить мать, но был, наверное, занят и на строительстве дачи, поэто¬му его и нет на фотографии. Если толь¬ко он сам не является автором снимка. Но была ли сделана фотография в ап¬реле 1900 года, а не раньше или поз¬же? Христе, должно быть, на ней 18 лет, она родилась 4 марта 1882 года. Опре¬делить это, конечно, с точностью по снимку не¬возможно.

Христина Даниловна могла приехать в Ялту и в 1899 году, и видимо, была она здесь уже не раз. В письме подруге она не считает нужным объяснять, кто та¬кой Елпатьевский - писатель, врач, ле¬чивший Чехова, видимо, о нём уже со¬общалось раньше. Кстати, Елпатьевский строил тогда дом в Ялте, и по «вопросу с водой» можно было обратиться к нему. Но если это 1899 год, то Алчевская и тогда могла встретиться с Чеховым, ведь он уже жил в Ялте с осени 1898 года. Оказывается, не могла, и это легко до¬казать. Перед самой Пасхой, в первых числах апреля 1899 года, он уехал в Мос¬кву, 20 июля едет на Кавказ, потом возвращается в Крым и в начале августа снова в Москву. В Ялте он пробыл осень и зиму. 1900 год для этого знакомства был самый благоприятный.

В письме Ф. Достоевскому Алчевская как-то писала: «Мать у меня была мол¬даванка - дочь, нет, внучка господаря Молдавии - Гика, женщина холеричес¬кого темперамента. И вот я унаследо¬вала все её отрицательные качества: порывистость, нетерпимость, вспыль¬чивость, нервность, впечатлительность - всё то, что мешает человеку спокойно и беспристрастно смотреть на мир».

Христина Даниловна приехала в Крым лечить нервы, но, кажется, и Христа оказалась в Ялте не случайно. С детства она получала образование дома в «семейной школе», и лишь с 5-го класса её отдали в женскую гимназию. Но ей не давалась математика. Она вспоминала: «Я так трудилася, що нервово перевтомилася й захворiла так сильно, що менi взято з VII кляси лише за 1,5 року я кiнчила освiту на тимчасових учительских курсах в Парижi року 1902 (уже по смертi батька)».

Это объясняет, как оказалась Христа в Крыму весной, когда шли занятия в гимназии. В 1900 году она едет в Па¬риж, скорее всего, с матерью, ведь там проходила Всемирная выставка, вторая после 1889 года, на которой Христина Даниловна показывала свою книгу «Что читать народу?». Возможно, это была причина спешки, с какой они покину¬ли Ялту. Но думаю, что приезд Алчевских имен¬но весной был тоже не случаен. О гаст¬ролях театра было известно заранее. Еще 29 февраля 1900 года Чехов писал В.А.Поссе: «Есть слухи, что на Пасхе в Севасто¬поле и Ялте будет играть Московский Художественный театр». Наверное, эти «слухи» как-то повлия¬ли на решение приехать в Ялту именно в начале апреля.

В 1903 году, после учительских курсов в Париже, смерти отца, Христа снова приедет в Крым. Её влекла Ялта, то¬мили воспоминания... Она остановится в гостинице «Россия».

В письме Алчевская даёт характери¬стику Чехову: «...прост, натурален в высшей степени, ни малейшей пози¬ровки, или самомнения». Интересно сравнить это со словами Горького из письма к жене после знакомства с Ан¬тоном Павловичем в марте 1899 года: «Чехов - человек на редкость добрый, мягкий, вдумчивый... Говорить с ним в высокой степени приятно».

В мае 1900 года, вскоре после отъез¬да Алчевских, Чехов послал 1000 руб¬лей на постройку школы в Мухалатке, ещё раньше он пожертвовал на школу, которой грозило закрытие, 500 рублей. Я не связываю эти события, но Чехов был далеко не богатым человеком. Да, он продал Марксу право на издание своих сочинений за 75 тысяч рублей, но к тому времени получил только часть денег, которые пошли на строи¬тельство дома в Ялте, приобретение имения в Кучук-Кое и т.д. Договор был грабительским, издателю он принёс ог¬ромные прибыли. В письме Марксу, которое подписали Ф.Шаляпнн, Л.Андреев, И.Бунин и др., говорилось: «Антон Павлович не только не богат - об этом не смеет думать русский писатель, - он просто не имеет того среднего достатка, при котором мно¬го поработавший и утомлённый чело¬век может спокойно отдохнуть без думы о завтрашнем дне».

Чехов помогал приезжающим в Ялту малообеспеченным туберкулезным больным, содействуя ялтинскому бла¬готворительному обществу, собирал по¬жертвования. Он мог обратиться и к жене известного промышленника и банкира. Но сама Христина Данилов¬на не распоряжалась деньгами, это мог сделать лишь Алексей Кириллович... Если только он был тогда в Ялте.

Но что могло привести Алчевского в Крым? Конечно, день рождения жены, желание отдохнуть, но были, наверное, и другие причины.

Возможно, это дела Земельного бан¬ка, который он возглавлял. К тому вре¬мени влияние его распространилось не только на Харьковскую, Курскую, Воронежскую, Екатеринославскую, Полтавскую, Орловскую губернии и Донскую об¬ласть. Филиалы банка были в Севасто¬поле, Симферополе и Ялте. Рост обо¬ротов сопровождался и широкой бла¬готворительной деятельностью. На свои деньги банк субсидировал школу глухонемых, благотворительное обще¬ство, в учреждениях которого воспи¬тывалось 200 сирот, было до 80 беспо¬мощных стариков и старух, и действо¬вало 19 участковых попечителей о бед¬ных. У меня нет сведений за 1900 год но только в 1893 году банк пожертво¬вал 3000 рублей Харьковскому коммерческому училищу, 2000 рублей - бед¬ным, пострадавшим от наводнения, 5000 рублей - различным учреждени¬ям.

Харьковский Земельный банк был хорошо известен в Ялте. К его услугам обращались многие жители города. Не мог об этом не знать и Чехов. В цент¬ральном государственном архиве хра¬нится две квитанционные книжки Ан¬тона Павловича для сбора пожертво¬ваний. Интересно, нет ли там фами¬лии Алчевских?

Когда через несколько лет после смер¬ти отца Иван Алчевский приедет в Ялту и даст концерт в гостинице «Рос¬сия», половина суммы от сбора посту¬пит в пользу Ялтинского благотвори¬тельного общества, состоящего под по¬кровительством Великой княгини Ксе¬нии Александровны.

Но комy же было отправлено это загадочное письмо, кто эта неизвестная нам Мария Николаевна? Инна Гофф упоминает, что Елена Алексеевна Бе¬кетова - внучка Алчевского называла несколько знакомых Христины Дани¬ловны с таким именем и отчеством. Она считала, что, скорее всего, это одна из преподавательниц воскресной школы, с которой дружила Алчевская и кото¬рая была гораздо моложе её. Это и вызывает большие сомнения. Вряд ли она делилась с более молодой подру¬гой столь личными переживаниями. Кроме того, упоминается о болезни Марии Николаевны, - «Вы были боль¬ны, и даже лежали в постели». Скорее всего, это человек одного с ней возрас¬та, который был свидетелем тех собы¬тий, которые навевают столь грустные воспоминания. Ведь не случайна фра¬за: «не писать Вам здесь, в Крыму, я не в силах».

Много лет прошло с тех пор, как был написан рассказ Инны Гофф, но не убавилось вопросов, связанных с этим письмом. Уже не узнать, как попало оно к той женщине, умершей в Моск¬ве, кто был адресат и где другие пись¬ма к подруге Алчевской, ведь их, на¬верное, было не мало.

Давно нет Христины Даниловны, она умерла в голодном 1920 году. Вместе с ней умерла и тайна... тайна Эшлимана.

 

Инна Гофф (1928-1991), к сожалению, не успела прочесть эту статью. Она была опубликована лишь через несколько лет после её смерти. Наверно мало кто знает, что она была автором многих известных песен – «Август, за окнами август…», «Поле, русское поле…» из кинофильма «Новые приключения неуловимых» (музыка Яна Френкеля) и др. Она была женой известного поэта К. Ваншенкина. Достаточно напомнить написанную на его стихи песню «Алёша». Жизнь Инны Гофф была тесно связана с Харьковом. Её мама преподавала в школе основанной Алчевской. Видимо не случайно оказалось у неё письмо, отправленное из Ялты в апреле 1900 года…

 

 

3. ТРОПИНКА ПОД УТЁС Газета «Огни», 13 марта 1996 г.

 

Дмитрий... Дмитрий царевич убиенный... (Назойливо лезет в голову эта фраза).

Дмитрий Алексеевич уби... Дмитрий Алексеевич Алчевский - убит, в 1920 году. Что мы ещё знаем о старшем сыне А.К.Алчевского?

Родился в 1862 году...

С детства прекрасно играл на гитаре, виолончели, хорошо пел, увлекался рисованием. Окончил гимназию, поступил в Харьковский университет, защитил здесь диссер¬тацию магистра. Кандидат есте¬ственных наук. Помогал отцу в фи¬нансовых вопросах, единственный из детей продолжил его дело. В до¬кументах завода ДЮМО, которые хранятся в Луганском областном архиве, и после смерти Алчевского встречается его имя. Работал в Харь¬ковском Земельном банке, который прежде возглавлял его отец.

***

Солнце ещё не поднималось, ког¬да, пройдя по тихим и сонным ули¬цам Симеиза, я вышел на старую дорогу у подножия горы Кошка. Отсюда открывался вид на утопаю¬щие в зелени причудливые дачи, гордую вершину Ай-Петри, скалу «Дива» и обломки «Монаха». Рядом, у самой дороги виднелась дача «Нюкта» инженера путей сообще¬ния Кузьменко, с фигурой «Богини ночи» на фронтоне. Здесь, в гостях у своего товарища, жил будущий академик геологии Дима Щербаков и сюда приезжала Вера Алчевская. По этой дороге, которая, извиваясь, терялась в зелени Лименской доли¬ны, скакала она на резвой лошадке, совсем не похожая на студентку консерватории, и, наверное, так же любовалась на этом повороте вели¬чием пейзажа.

Край неба стал теплее, и первые лучи осветили факел, высоко под¬нятый в руке «Богини ночи».

***

В 1783 году Указом Екатерины Крым был присоединён к России. До этого Южный берег был мало заселён. В 1769 году греческое вой¬ско при эскадре графа Алексея Орлова помогало сражаться против турок в Средиземном море. За эти заслуги греки были переселены в Керчь и Таганрог, а после присое¬динения Крыма, по распоряжению Потёмкина, переведены на Южный берег. Они несли в Крыму погра¬ничную службу, а в свободное вре¬мя вели хозяйство на отведённых им землях. Большим участком вла¬дел коман-дир Балаклавского погра¬ничного батальона Феодосий Дмит¬риевич Ревелиотти. Принадлежало ему 609 десятин, да «под берегом моря, его крутостями и обрывами» ещё 31 десятина 419 сажень. Штаб пограничного батальона на¬ходился в Кикенеизе, а сама дача генерала, которая называлась «Святая Троица», располагалась ближе к морю, где-то на месте со¬временной Понизовки. Там было позже и имение Дмитрия Алчевского.

Дорога в Кикенеиз была для меня не просто прогулкой, я давно меч¬тал и грезил о ней, и стало это уже каким-то «священным актом». Я дол¬жен был непременно побывать там и увидеть всё своими глазами. Всё, конечно, изменилось за это время. Дорога была асфальтирова¬на и благоустроена, но, как и много веков назад, нависали над ней ка¬менные глыбы. Ещё И.М.Муравьёв-Апостол, который проезжал здесь в 1820 году, писал: «Начался ужасней¬ший спуск, который одним помыш¬лением о нём наводит трепет... Особливо и выше всякого описания угол каменной горы, который объез¬жается у самого моря. Скала на ска¬ле загромождают путь; страшные обломки висят над головой и на каждом шагу грозят страннику...

...O, роковое страшилище, помедли!»

Дорога уже не казалась столь опас¬ной, но, пройдя шагов двести, я уви¬дел большой камень, который недав¬но сорвался со скалы, примяв ещё свежие цветы.

В своей книге о Симеизе, вышед¬шей в 1913 году, В.М.Кузьменко рассказывал об «огромной величи¬ны камне», который стоял на вер¬шине горы, на самом краю пропасти, почти на одной точке. И под него с одной стороны, «кажется нарочно», были подсунуты другие камни. Та¬тары считали, что его поставили генуэзцы для встречи неприятеля. (Позже я нашёл этот камень на небольшом уступе, на вершине горы Кошка, обращённой к морю. Как не странно, он так и стоял, подпёртый несколькими камнями поменьше. Не знаю, уцелел ли до настоящего времени, при огромном наплыве варваров-туристов). На самом высоком месте находился когда-то и крест, постав¬ленный лименским помещиком Пет¬ром Васильевичем Шипиловым.

Дорога спускалась вниз, к пляжу. До революции здесь было обшир¬ное имение Филибера с дворцом, который разрушен землетрясением 1927 года. Дальше от берега, в глу¬бине долины, где виднелась группа высоких тополей, стояла дача Ма¬кедонской. В её саду украшала клумбу большая древнегреческая амфора, одна из тех, что находили здесь в виноградниках. Рядом нахо¬дится источник «Ай-Ян», который та¬тары считали святым. По преданию, он вытекал из-под алтаря стоявшей здесь когда-то церкви Св. Иоанна.

Когда я спустился к Кацивели, солнце уже поднялось высоко, и расплав¬ленными искрами сверкало море.

Гребень горы Кошки, Дивы и Панэи слился в один причудливый силуэт. Эту картину сто лет назад мог наблюдать Куинджи. Здесь на¬чиналась его земля. В 1886 году Архип Иванович, как и Алчевские, купил у сына Ревелиотти участок в 245 десятин за 30 тысяч рублей. Он мечтал построить здесь дом для со¬браний, библиотеку, надеялся, что сюда будут приезжать художники. Умирая в 1910 году, Куинджи пере¬дал «Обществу» его имени 500 тысяч рублей, все свои картины и землю в Крыму. Но революция всё списала.

Земля эта так и не была устроена. Дорога тянулась среди кустарников и заборов, строительного мусора и бетонных мутантов – брошенных долгостроев. Как бы хорош был пей¬заж без этого грубого вмешательства в природу. Где-то я прочёл, что Южный берег был спроектирован и воплощён гениальным архитекто¬ром - Господом Богом, и нашим главным законом должно стать: «Не навреди». Но примеры обратного можно увидеть на каждом шагу.

В книге Карла Крачковского «Дневник Путешествия в Крым, совершённого в 1825 году», Варшава, 1829 г., (публикация В.Навроцкого и И.Неяченко – «Крымский альбом», 1998 г.), есть описание Кикенеиза: «Прибыли мы на ночлег в селение Киркениз… Въехали в Киркениз узкими и кривыми улочками. Множество плодоносных деревьев инжира, греческих орехов, шелковицы, дикого винограда затеняли дорогу. Всюду журчали источники, вода из которых узкими ручьями протекала вдоль и поперёк улиц к самому морю… В дальнейшей дороге спустились к самому морю, бурные волны которого с грохотом отражались прибрежными скалами. Морские берега устланы залежами кварцевого песка. Тут и там видны дико растущие маслиновые деревья, чем-то похожие на иву. Дорога шла вдоль стены скал, как бы руин некого замка. С самой вершины стекала тонкая струйка с живительной полоской стелющихся растений…»

Земля Куинджи граничила с име¬нием Алчевских.

Дорога внезапно кончилась...

Нет, ещё шла куда-то белая, пет¬ляющая лента, но я остановился и не мог оторвать взгляда от пейза¬жа, который раскинулся передо мной. Жемчужной россыпью сбе¬гали по склону маленькие домики, а над ними стеной уходила вдаль гор¬ная гряда. Хотелось закрыть глаза и сохранить в памяти эту картину...

Вдали простиралась татарская де¬ревня, конечная цель моего пути - Кикенеиз.

Название это встречается в самых разных вариантах - Кикенеиз, Кикинеиз, Кекенеиз. Трудно сказать, какое из них более верное. Татары появились в Крыму в на¬чале XIII века, но селились в основ¬ном в степной полосе. А южную, гористую часть побережья в период господства татарского владычества заняли генуэзцы. Ещё в прошлом веке многие исследователи отмеча¬ли, что жители Кикенеиза, Лимен и Симеиза отличаются от других оби¬тателей Крыма формой своих лиц и считают своими предками генуэзцев.

В 1475 году турки в союзе с та¬тарами взяли у генуэзцев Кафу (Феодосию), и южный берег стал турецкой провинцией под управле¬нием крымского хана.

 

В списке картин, оставленных Куинджи после смерти, первой значится «Татарская деревня при лунном освещении на южном берегу Крыма», написанная в 1868 году, задолго до того, как было куплено имение в Крыму. Значит, он бывал здесь и раньше.

Описание этого уголка Крыма сохранилось в воспоминаниях княгини Е.Горчаковой. Проезжая здесь в конце прошлого века, она писала: «Тут же стояло тому назад сто лет богатое селение Кикинеиз, бывший греческий город, известный в XV веке под именем Кинсанус. Это се¬ление пострадало в 1786 г. от страш¬ного обвала; почти все строения, греческая церковь, мельницы, виноградники и сады, устроенные на шиферной глинистой почве, по¬стоянно размываемой подземной водой, стекающей из бассейна Яйлы, вдруг скатились в море; жители спаслись все, но от бога¬того селения осталась только незна¬чительная часть, где теперь дерев¬ня Кикинеиз и несколько домов в деревне Кучук-Кой».

По другим сведениям, 16 татарс¬ких домов было унесено тогда в море. Здесь же в деревне Кучук-Кой в конце 1898 года А.П.Чехов купил себе не дорогой участок за 2000 рублей, который оказался ему, в общем-то, не нужен, но уж очень было дёшево. Так Антон Павлович стал соседом Алчевских. Сюда он приезжал с Горьким, который вспоминал:

«Однажды он позвал меня к себе в деревню Кучук-Кой, где у него был маленький клочок земли и белый двухэтажный домик».

Из-за оползней в период истреб¬ления татарских, наименований Кикенеиз получил более прозаичес¬кое название – Оползневое. А когда стали возвращаться депортированные татары и строить рядом с деревней свои дома, им не позволили вернуть старое название, и новый посёлок окрестили просто – Оползневое-2.

Княгиня Е.Горчакова сохранила для нас и описание Кикенеиза: « В нём поражают плоские кровли на домах, похожие на террасы; татары сушат на них табак, орехи, лук, чеснок, и пр., а во время праздников танцуют на них. В Кикинеизе почтовая станция. Мы тут остановились, чтобы напиться чаю. Нам подали самовар на длинном открытом балконе, с видом на море». Воспоминания княгини были изданы в 1883 году. Через три года обширный участок земли вблизи Кикенеиза был куплен Алчевским.

***

Где-то я уже встречал такое название, трудно придумать другое для описания Кикенеиза – «Райский уголок» Это и правда одно из красивейших мест в Крыму, на самой южной точке полуострова, между Симеизом и Форосом. Несколько раз я приезжал потом на этот берег и обошёл его «вдоль и поперёк». Мог бы и сам рассказать многое об удивительных пляжах и бухтах, но лучше обратиться к «первоисточнику» - описанию имения, которое оставила сама вла¬делица, жена Дмитрия - Евгения Александровна Алчевская:

«Особенности имения следующие: Общий склон к юго-западу, вели¬колепная защищённость от самой неприятной и постоянной группы ветров, восточной. Редкий в Крыму широкий простор, исключительная живописность, 2 бухты, защищён¬ная одна от восточной, другая от западной волны. Исключительной ширины и удобства пляж, отличная стоянка, виды на закат солнца, опус¬кающегося большей частью года в море, а потому зимой - больше на 1/2 часа продолжительность сол¬нечного дня, чем в Ялте».

Пляж этот называют «Золотым», В Крыму их несколько с таким названием. Здесь уже не помнят Алчевс¬ких, а об «исключительной широты» полоске у моря говорят тепло и ласково «Пляж Куинджи». Кроме приморской части, 1800 сажень в имении было выделено под виноградники. Они находились выше почтового шоссе. Когда-то в Кикенеизе у Ревелиотти были «роскошные богатые виноградники», разведенные ещё в 1830-е годы, но позже они были запущены, а пост¬ройки разорены. Округ был зара¬жён филоксерой - бедствие, кото¬рое в конце XIX века охватило большую часть побережья.

Сами татары виноградниками не занимались, соблюдая закон Ма¬гомета, запрещающий употреб¬лять виноградный сок. Правда, на Южном берегу не везде этого при¬держиваются.

1600 сажень у Алчевскнх было под огородом, 400 сажень - сад, 1000 сажень - табачные плантации и столько же под парком, да еще 50 десятин - под лесом, 12 - под овра¬гами, 5 - под дорогами, 600 сажень - под прудами и столько же под постройками...

Всего - 144 десятины и 1718, квадратных сажень..

О самой Евгении Александровне известно не много. Она получила хорошее образование, окончила институт благородных девиц. Ее мать - Вера Ивановна Гольденбрант. Отец - Александр Иванович Попов, был заслуженным генералом. Его мать Вера Александровна Яснова принадлежала к известной русской фамилии. Её мать Клавдия была дочерью Клавдия Мусина-Пушкина, а у её брата Сергея Клавдиевича было 15 детей, среди них известные всей России имена - Александр Сергеевич и Петр Сергееевич Мусины-Пушкины. Отец генерала Попова был родом из Тамбова. Кстати, жена известно¬го химика Анна Ивановна Менде¬леева (1860-1940) урождённая Попова. Она уехала в Италию и ос¬тавила интересные воспоминания о художниках - передвижниках, кото¬рые бывали в квартире её мужа.

Евгения Александровна умерла в 1933 году и похоронена в Ялте.

Из тех, кто оставил воспоминания о Кикенензе, я уже упоминал художника Рылова. Он отдыхал в имении Алчевских, и его описания стали для меня путеводной нитью во всех поисках. Настолько ярки¬ми были впечатления от встречи с Кикенеизом, что через 20 лет, когда Рылов стал работать над своей кни¬гой, каждая строчка её сверкает образными сравнениями: «Какие волшебные лунные ночи. Какой воздух - не надышишься. Земля под деревьями покрыта узорными тенями. Серебром блестят листья. Кое-где камни белеют. Море дышит и сверкает. В тёмное небо уходят далёкие скалы Яйлы. Под ними спит татарская деревня, и только один огонёк едва виднеется. Воздух напоён ароматом цветов. От этих ночей я приходил в волнение. Я восхищался и не находил себе места от такого непонятного беспокойного состояния».

Невольно вспоминаются «лунные пейзажи» его учителя Куинджи, так удивительно описание природы. Это маленькие шедевры, достойные кисти художника: «Лунные ночи, аромат белых цве¬тов в саду, порхающие над цвета¬ми сфинксы туманили голову, как старое вино».

Рылов начал писать эти воспоми¬нания в 1934 году и диктовал сразу на машинку, по конспектам. Вряд ли в них сохранились ещё какие-то упоминания об Алчевских.

На месте имения раскинулся дом отдыха «Понизовка» с неуклюжими новомодными корпусами, и лишь одно старое здание с островерхой крышей скромно спряталось среди вековых деревьев на краю утёса.

***

Москва, Измайлово...

Именно здесь, несколько лет на¬зад, среди развала бесценной рух¬ляди какой-то старик продавал пожелтевшие фотографии. На снимках здание, похожее на замок, с башней и островерхой крышей. Фотографии передают все этапы его строительства, но надписей нет.

На языке коллекционеров это «беспаспортный» никому не нужный хлам. Их купил один собиратель, правда, его интересовал только балет, у каж¬дого свои причуды, но фотографии могли пригодиться для обмена. Здание смутно напоминало ему по¬стройки, виденные в Крыму. Прошло время, и редкие фотографии легли на стол в скромной коммунальной квартире на улице Рузвельта. Из окна её был виден строгий силуэт колокольни Эшлимана, а рядом, в двух шагах, плескалось море...

По воле случая или судьбы новый владелец фотографий, Иван Николаевич Севастьянов, оказался моим хорошим знакомым, большим знатоком Ялты, который не раз помогал мне в поисках. Не сразу, но тайна «старого замка» была раз¬гадана, И вот в одном из его пухлых аль¬бомов с видами Крыма, рядом с пожелтевшими снимками, появи¬лась короткая надпись: «Кикенеиз, дом отдыха «Понизовка», корпус № 7».

Я уже знал это здание, поднимался по его ступеням, прикасался к хо¬лодному металлу изящно изогнутой ручки, ходил по пустым высоким комнатам и слушал самые разные легенды. Несведущие художники приходили сюда поклониться памяти Куинджи, связывали его с именем известного чайного фабриканта Кузнецова, построившего знамени¬тую церковь над Форосом, и никогда не существовавшего, придуманно¬го народной молвой, графа Понизова.

Такую легенду рассказал мне и один мужичок-пастух, которого я встретил по дороге в Кикенеиз. Попал он сюда, кажется, из Белго¬родской губернии, да и весь народ здесь пришлый, татары были высе¬лены, и места заново обживали уже после войны. Не понимая старые слова, пытались их объяснить на свой лад. Но было у этого островерхого «замка», затерявшегося среди старого парка, ещё одно название, которое в не¬давние времена произносили не иначе, как шёпотом – «Дача Берии».

Лаврентий Павлович, говорят, бы¬вал тут не часто, приезжал иногда на пару дней. Много по Южному берегу старин¬ных дач и особняков в самых красивых местах носит его имя.

При нём, уже после войны, появи¬лись у входа устрашающие львы, стоял рядом и неизменный бюст Сталина. Со временем, с помощью одного из знатоков Крыма, на фотографии была сделана ещё одна надпись: «Дача Ивана Алчевского, архитектор А.Н.Бекетов». Но такое предположение требовало провер¬ки. Мог ли Иван Алексеевич быть владельцем этого дома и бывал ли он вообще в Кнкенеизе? Книга «Иван Алчевский» (авторы П.Ивановский и К.Милославский) не давала ответа на эти вопросы. Там были воспоминания Веры Дмитриевны Алчевской - племянницы Ивана Алексеевича, но, как это обычно бывает, попали они в книгу с боль¬шими сокращениями. Полный текст рукописи хранился в Москве у её дочери Ксении Дмитриевны, к которой мне и пришлось обратиться за помощью. С её согласия, я использую ранее неопубликованные воспоминания.

Да, Иван Алексеевич бывал в Кры¬му в 1907, 1909 и 1912 годах. Мо¬жет быть, эти сведения и не полные. В июле 1907 года после гастролей зa границей он возвратился на ро¬дину. Побывав в Петербурге, Харь¬кове, он отправляется на гастроли, на Кавказские минеральные воды, поёт в Кисловодске, Пятигорске, Ессентуках, а затем в Крыму. Он приезжал погостить в Алушту к сестре Анне и в Кикенеиз. В Ялте проходили его концерты. Известно об одном из них в гостинице «Россия», где в 1900 году останав¬ливались Алчевские. Сохранился такой документ: «Его Превосходительству Господину

Главноначальствующему г. Ялты и Ялтинского уезда, от артиста императорского театра И А. Алчевского – ПРОШЕНИЕ:

«Имею честь покорнейше просить Ваше превосходительство разре¬шить мне устроить в воскресенье, 26 августа с/г. в зале гостиницы «Россия» концерт, половинная часть с коего поступит в пользу состоя¬щего под августейшим покрови¬тельством Её императорского Высочества Великой княгини Ксении Александровны Ялтинского благо¬творительного общества. В концерте примет участие пиа¬нист Г.Семенов и скрипач Армандо Цани Заки».

Алексей Кириллович и не подозре¬вал, какое будущее ожидает его сына. Первое выступление извест¬ного певца состоялось 4 декабря 1901 года. После смерти отца Иван Алексеевич, студент-химик, решает¬ся на смелый шаг - поступить в оперу.

Вера Дмитриевна вспоминает: «Надо сказать, что в семье очень любили музыку... Иван Алексеевич певал в студенческом хоре. Там он выделялся своим красивым тенором. Голос у него был большого диапазона, пел он с увлечением и легко брал верхние ноты. У нас он иногда встречался с молодым Шаляпиным: Гости собирались вечером и сиде¬ли иногда до утра. Бывало за сто¬лом, среди ужина, раздавалась какая-нибудь заздравная песня, а любимым занятием Ивана Алексе¬евича было взять высокую ноту в тон тонкому хрустальному бокалу, держа его перед собой, и бокал рас¬сыпался. У него был абсолютный слух, и фокус неизменно удавался».

Любопытный эпизод, специалис¬там судить, насколько это возмож¬но. Но где встречался Алчевский с Шаляпиным? «У нас», - это могло быть и в Кикенеизе, и в Харькове, и Петербурге, где жили Алчевские. В воспоминаниях самого Шаляпина на это ответа нет. Он лишь упоми¬нает о совместной работе с Алчевским в спектаклях Дягилева в Париже. Да и сам Дягилев немногословен. Лишь несколько слов об Иване Алексеевиче в письмах, и не больше.

В грандиозном спектакле «Борис Годунов», показанном в Париже, Алчевский выходит на сцену вместе с Шаляпиным в роли Шуйского. Премьера «Бориса» в Grand Opera со¬стоялась 6 мая 1908 года, накануне седь¬мой годовщины со дня смерти отца.

После гастролей в Америке Иван Алексеевич приезжает в Крым.

Вера Дмитриевна вспоминает: «В Нью-Йорке ему платят большие деньги, но на обратном пути в Ев¬ропу он заезжает в Монте-Карло и проигрывает их в рулетку.

Обвинив крупье в жульничестве, он попадает в психиатрическую больницу из которой его выпускают уже без копейки денег, только с билетом в Петроград. В Петроград он попа¬дает летом, все в разъезде и только у своей старой поклонницы Абаза он достает достаточную сумму, что¬бы приехать в Крым. К нам в Кикенеиз он является без смены белья лишь в одном костюме, и мы вытас¬киваем старые вещи моего отца, чтобы несколько его одеть».

Чем же занимался Иван Алексеевич в Кикенеизе, строил ли дачу? Как и все приезжие, он отдыхал, и, кажется, день его был заполнен до предела:

«Прогулки в горы, поездки на яхте, теннисные партии с братом, а в конце оперные партии прямо на теннисной площадке, (услышав которые с бал¬конов соседних дач свешиваются слушатели и неистово аплодируют), да бесконечные споры на музыкаль¬ные темы, вот чем заполнен день Ивана Алексеевича. После отдыха работа: разучиваются новые партии, в которых предстоят новые успехи».

Окончательно Иван Алчевский возвратился на Родину только в 1914 году, «когда вспыхнувшая первая империалистическая война грози¬ла отрезать его от родных и нежно любимой матери». В эти годы он мог подумать и об устройстве дома в Крыму, но был ли он владельцем этой дачи? Вряд ли... Постоянные гастроли, турне по российским городам... Где ему было найти вре¬мя для строительства? Если только он не купил уже готовое здание и не был одним из его последних владельцев. Но кто же построил дачу для Лаврентия Павловича Берии?

«Тропинка приводила меня к берегу под утёс. Тело приятно об¬вевалось утренним воздухом под лучами солнца. Входишь в плотную, прозрачную воду, поплаваешь от одного камня до другого, полежишь на спине, заложив руки за голову, будто на мягкой постели, и идёшь домой по знакомой тропинке. На балконе уже ждёт кофе с теплыми бубликами и швейцарским сыром. А затем ящик через плечо, зонтик и - на этюд...».

Это уже знакомые нам воспоми¬нания художника Рылова. Фамилия Алчевских в книге не упоминается, а где же находится дом, к которому вела тропинка? Все, кто занимался его поиском, считали, что он не сохранился. Хотелось верить, что мне повезёт больше, и, не надеясь на лёгкую победу, я решил для начала найти тропинку, тропинку под утёс...

Археологи говорят, что самое веч¬ное - это яма. Что бы ни случилось, и через тысячу лет легко обнару¬жить её очертание из-за разницы в плотности земли. Я бы сказал, что и дороги, а в нашем случае и тропинки, так же долговечны. Весь Крымский берег изрезан ими, как большой пирог. Их проложили животные и люди, выбирая всегда самый корот¬кий и удобный путь. Думаю, что там, где мы, не задумываясь, спускаемся к морю, ходили до нас и сто, и двести лет назад.

Но имение Алчевскнх занимало две версты морского берега. Чтобы окинуть его взглядом, нужно под¬няться на дорогу к автобусной остановке. С высоты открывался вид на весь берег. «Это был не вид, а рахат-лукум», как любил говорить Чехов, глядя с балкона своей дачи.

К морю спускался склон, поросший кустарником, и редкими кипарисами. Где искать нужную тропинку? Вспомнились слова Н.Рериха: «Если хочешь найти место самое древнее, ищи самое живописное». Но где же здесь самое красивое место? Где мог поставить свою дачу Ревелиотти, где был дом Алчевских, где бы я сам выбрал место, если бы, конечно, мог выбирать? Боюсь, что я оказался не оригинален. Место, которое я выбрал, было уже занято, там стояла «Дача Берии».

Смотровая площадка находилась рядом, на краю утеса. Её ограда появилась уже после войны, но вряд ли это место и раньше не исполь¬зовали по назначению. С высокого обрыва открывался изумительный вид на море, широкий пляж и домик пограничной заставы, кото¬рый венчал каменистый мыс - мыс «Святой троицы». Вдали в розовею¬щей дымке таяли горы и далёкий Форосский берег. Было что-то знакомое в этом пей¬заже. Кажется, у Рылова есть упо¬минание о «пограничной страже». Я без труда нашёл нужную страницу: «Место дикое, нетронутое. Лес, камни, скалы и синее море. Нет никакого жилья поблизости, если не считать домика пограничной стражи по соседству на горе».

Конечно, ещё со времен Ревелиотти, здесь была пограничная застава, она и осталась на прежнем месте.

Я перелез через ограду смотровой площадки и чуть не наступил на большого полоза. Он золотой лентой мелькнул в высокой траве. Кажется, мы оба порядком испугались, но цель была достигнута.

По краю обрыва шла тропинка, она спускалась вниз под утёс...

 

 

4. ПРОЕКТ ВЕКА Газета «Огни», 20 марта 1996 г.

 

Это уже четвертый, последний мате¬риал об Алчевских в Крыму. И пока мы с вами не простились, хочу побла¬годарить тех, кто помог мне в такой сложной работе. Это потомки Алчевского - Тамара Владимировна Душина и Фёдор Семёнович Рофе-Бекетов, краевед Иван Николаевич Севастья¬нов и историк Анна Абрамовна Галиченко, их имена, в Ялте, не нуж¬даются в представлении, сотрудни¬ки дома-музея А.П.Чехова, музея Леси Украинки, библиотеки города Ялты и многие другие. Я не раз использовал сведения, со¬бранные журналистом и знатоком Крыма И.Неяченко.

***

Сто лет назад, 26 мая 1886 года, на заводе ДЮМО была пущена первая до¬менная печь, а в это время на окраине Керчи началось строительство метал¬лургического завода...

В 1927 году в Польше, на перроне Вар¬шавского вокзала 19-летним гимназис¬том был смертельно ранен пятью выс¬трелами в упор полпред СССР П.Л. Войков. Он успел сделать два ответных выстре¬ла и, через несколько часов, скончался в больнице.

Два этих события связаны между со¬бой и имеют отношение к цели нашего поиска...

По официальным источникам отец Петра Войкова Лазарь Петрович - ук¬раинский крестьянин, сумел получить среднее образование и поступить в Петербургский горный институт. По другим сведениям дед известного дип¬ломата был родом из Сербии и бежал во время какого-то восстания, долго скитался по свету, пока не попал в Ма¬лороссию. В последнее время называют и «настоящее имя Войкова» - Пинхус Вайнер.

Его мать - Александра Филипповна была образованной женщиной, окон¬чила Керченский институт благородных девиц, много читала, любила музыку. Жили Войковы дружно, у них было четверо детей. Но вскоре семью потряс¬ло трагическое событие. Покончил с собой младший сын Павел. А когда пе¬ред очередным торжеством в зале гим¬назии стали снимать занавес с огром¬ного, во весь рост, портрета Николая II, он оказался разрезан ножом от головы до ног. Там же была записка, в кото¬рой сообщалось: «Прошу никого не винить, это сделал я, Павел Войков».

Наверное, смерть брата повлияла на судьбу будущего дипломата. На строи¬тельство завода из Москвы и Петербурга приезжало много революционно на¬строенных рабочих, в городе создавались нелегальные кружки. Войков бывал на заводе, где работал его отец, и здесь встречался с товарищами по подполь¬ной работе. Вскоре он был исключён из гимназии за участие в забастовке учащихся. За ним было установлено не¬гласное наблюдение. В своё время и его отец, «украинский крестьянин» Лазарь Петрович Войков, был исключен из института за участие в студенческих беспорядках, переехал в Тифлис, окончил учительскую семи¬нарию и получил место учителя матема¬тики в Керчи. Он работал в ремеслен¬ном училище, но вскоре был уволен и оказался на металлургическом заводе. Можно предполагать, что здесь и пе¬ресеклись пути Лазаря Войкова и Алексея Кирилловича Алчевского. Не ясно, имел ли Алчевский отношение к строительству завода в Керчи, но изве¬стно, что ему принадлежали угленосные земли в этом районе.

Когда Лазарь Петрович, зная, что за сыном установлено наблюдение, реша¬ет уехать из Керчи, мы встречаем его в Кикенеизе в имении Алчевских. Здесь он был не только агрономом, устрои¬телем дорог, но и доверенным лицом. Когда Алчевские помещают в путеводи¬теле по Крыму объявление о продаже участков, то предлагают обращаться в Кикенеиз... к Войкову.

Лазарь Петрович жил в «большом се¬ром доме у дороги». Со слов его дочери Валентины Лазаревны Гавронской, это был небольшой «домик». Она вспоминала: «С двух его террас открывался вид на море. За домиком площадка, окружённая кипарисами, по другую сторону сада свободное место, которое старик Вой¬ков занял под огород. Он очень лю¬бил домашнюю птицу, разводил кро¬ликов, завёл несколько ульев...

И что за прелесть был этот клочок земли. Небольшой абрикосовый сад, а за ним на склоне виноградник. Домик небольшой, но уютный, уто¬пал в вишне и черешне, и везде кус¬ты смородины, крыжовника и кизила. Сад был сильно запущен, прямо джун¬гли. На верху склона из-под огром¬ного камня кристально ледяная вода ручейком сбегала через весь участок и водопадом падала на шоссе, где был установлен длинный жёлоб - водо¬пой для почтовых лошадей»...

Перечитывая это описание, неволь¬но начинаешь сомневаться, а не идёт ли здесь речь об одном и том же здании - доме Алчевских. У Войкова он с «двумя террасами», Рылов пишет о доме с двумя балконами, сама Е А.Алчевская сообщает: «Дом жилой о 5 комнатах, с кухней и двумя террасами». Не мог ли Лазарь Петрович, если он был у Алчевских управляющим, жить в том же доме, ведь они приезжали только на летние месяцы. Оставим это как вер¬сию, их будет ещё немало. Не раз я находил и жёлоб для воды, и похожий склон, даже каретный сарай, и всё это, к сожалению, не имело отношения к дому Алчевских.

Пётр Войков был принят в Ялтинс¬кую гимназию, и со всем пылом оку¬нулся в политическую жизнь. Он был: «Высокий, стройный, со слегка вью¬щимися светлыми волосами, живы¬ми проницательными голубыми гла¬зами, открытым приветливым лицом, и внешне производил на окружающих приятное впечатление».

Самуил Маршак, который учился с Войковым в гимназии, вспоминал: «Войков был не по-взрослому серьё¬зен, приветлив, добр».

Здание гимназии и сейчас украшает доска, напоминающая о пребывании здесь Войкова и Маршака. Правда, пребывание это было недолгим.

После революции 1905 года Ялта была объявлена на чрезвычайном положе¬нии, и Войкова вновь исключают из гимназии. В доме его родителей в Кикенеизе был обыск. После бурно¬го разговора с отцом Пётр с одним узелком белья покидает родительский дом. Он находит работу в порту, вече¬рами учится, готовится к экзаменам. Вскоре происходит событие, о ко¬тором Войков старается не вспоминать в своей биографии. Он участвует в покушении на любимца царя градона¬чальника Ялты князя Думбадзе. Това¬рищи его были арестованы, а ему уда¬лось скрыться и пробраться в Кикенеиз.

Отец помог устроить сыну побег. На¬чальник почтового отделения, приятель отца, не зная о случившемся, взял Петра в Севастополь. И когда на рассвете в Кикенеиз нагрянула полиция, он был уже по дороге в Харьков.

Войков уезжает за границу, следы его теряются. Лишь в мае 1917 года он появляется на политической арене. Вместе с Лениным и Свердловым он пересекает границу Германии в «запломбированном вагоне»...

Летом 1917 года Войков приезжает навестить родителей в Кикенеиз.

***

Я не могу связывать гибель Дмитрия Алчевского с именем Войкова. Неиз¬вестно, был ли он в Крыму в сентябре 1920 года. Смерть Алчевского среди тысяч других была ничтожной каплей в том деле, которому посвятил себя Войков и в которое, наверное, верил. На его совести достаточно и других грехов.

После приезда в Крым летом 1917 года он объявляется в Екатеринбурге. Да, рядом с Ипатьевским домом, где то¬милась в ожидании своей участи семья Романовых. Войков входил в состав местного совета, который принял ре¬шение об их смерти. Нет, он не стре¬лял из нагана и не добивал невинные жертвы штыком.

После смерти царской семьи к мес¬ту, куда были отвезены трупы, при¬везли до 40 ведер бензина и 11 пудов серной кислоты. Разрубленные части тела уничтожали при помощи бензина, а более крепкие обливали кислотой.

Снабжение бензином и кислотой было обеспечено заботами комиссара Войкова, - «спокойного, доброго, с голубыми глазами»...

Пять выстрелов, которые были сдела¬ны в упор «фанатиком монархистом», не были акцией польского правитель¬ства, как пыталась представить советс¬кая сторона.

Это было возмездие...

***

«Пароход приближался к широкому отлогому и бедному растительностью Кикенеизскому мысу, под которым вид¬на деревня Кикенеиз. Рядом с дерев¬ней, с западной её стороны белый дом покойного художника Куинджи. Ближе к морю на мысу идёт ряд дач Кикенеиза (серое здание с красной кры¬шей среди кипарисов и далее 2 белых дачки), затем пустынный участок Куинджи, далее Кацивели»...

Это описание из «Панорамы южного берега» 1920-х годов. Изображение бе¬рега я отыскал в путеводителе 1914 года под редакцией К.Ю.Бумбера. Там вид¬ны и белые дачки, и серое здание и дом Куинджи.

Вообще, с легкой руки Рылова сложи¬лось мнение, что у Архипа Ивановича не было дома в Крыму. В книге Рылова описана времянка из щитов, которую привозили и ставили только летом. Но было время, когда Куинджи жил на бе¬регу просто в шалаше вместе с женой, и местные татары принимали его за отшельника. А дом Куинджи описан во многих путеводителях и находился да¬леко от здания с островерхой крышей.

У Г.Москвича читаем: «За Кекенеизом, ниже верхнего шоссе большое белое здание, окруженное очень молодыми деревьями - дача Куинджи. Западнее за группой небольших 3-4 построек у моря…. «Кастрополь» пансион Первухина».

Там находился ещё один участок Куинджи:

«За имением Д.А.Алчевского распо¬ложено имение г-жи Дыхановой, за ним участок Клячко, второе имение Куинджи...». Видимо, здесь и нужно искать его дом.

Но где были «две белые дачки»? И мы совсем забыли о главном, куда же вела тропинка?

Тропинка спускалась вниз под утёс... Она вела к поляне, окруженной стары¬ми деревьями, которые помнили, навер¬ное, и первых владельцев. Крутые сту¬пени лепились к краю обрыва и вели к морю. Далеко внизу пенились волны в ма¬ленькой уютной бухточке, которую отды¬хающие облюбовали для «дикого пляжа».

 

 

От смотровой площадки шла дорож¬ка к небольшому двухэтажному зданию со следами уже несуществующего бал¬кона. Характерная кладка из дикого камня подтверждала, что построено оно в начале века. Когда-то здесь размещалась администрация санатория, к домику была сделана пристройка, и прежние его очер¬тания можно только предполагать.

Была ли эти одна из «дачек»? Исследователь Южного берега, жур¬налист И.Неяченко считал, что это «сторожка», которая стояла у ворот в «купеческое имение», огороженное за¬бором. Но не могли ли её использовать для этой цели уже позже? Оставалось найти вторую дачку. Она оказалась в сотне метров, среди хозяйственных построек, которые облепили старый дом с «островерхой крышей»

Её было трудно заметить. Виднелся лишь угол здания с такой же кладкой из дикого камня. Но я был так же да¬лек от цели, как и в начале поиска.

У Г.Москвича в путеводителе 1910 года сказано:

«Среди зелени мелькают кое-где затейливые дачки, оживляющие местность».

Затейливыми «мои дачки» не назо¬вёшь. Под это определение подходила лишь одна, построенная именно в 1910 году генералом Чернявским.

Упоминая о нём, неизменно добавляют «Красный генерал».

Георгий Фёдорович Чернявский родил¬ся в 1860 году. Он окончил Харьковс¬кое реальное училище, затем Никола¬евское инженерное училище и военно-инженерную академию в Петербурге. Ещё в молодости он мечтал переехать в Крым. А после перенесённого тяжело¬го воспаления легких по совету врачей приезжает на Южный берег и покупа¬ет участок земли в имении Алчевских. По своим чертежам, в 1908-1910 годах строит дачу и сам руководит всеми работами.

С 1880 года Георгий Фёдорович «слу¬жит царю и отечеству». В 1912 году он генерал-майор, начальник инженеров Варшавской крепости. С начала и до конца войны – «производитель позици¬онных работ» на Северном фронте, инспектор инженеров Мин-ского воен¬ного округа. После революции перехо¬дит в ряды Красной Армии. С 1918 года - начальник Всероссийского квартирно¬го управления в Москве, затем инспек¬тор инженеров XII армии. С этой дол¬жности, по состоянию здоровья, он ухо¬дит в отставку и переезжает в Крым.

Умер он в 1921 году и похоронен ря¬дом со своим домом в Кикенеизе.

По инициативе директора дома отды¬ха А.П.Величко могила его была благо¬устроена и содержалась в порядке. На ней была установлена гранитная плита с надписью: «Красный генерал Черняв¬ский Георгий Фёдорович». В 1989 году здесь побывали его внуки. Но эпитет «красный» оказал генералу плохую услугу. Вскоре плиту на могиле разбили и куда-то забросили. Я так и не смог разыскать её обломки.

Мне было о чём поговорить с Артуром Петровичем Величко, он сделал много для сохранения памяти о заслуженном генерале, но, к сожалению, его уже не было среди живых.

После смерти Чернявского в ноябре 1921 года на даче осталась его больная жена и три дочери. Жена его, Юлия Ивановна, принадлежала к известной русской фамилии. Её отец был родствен¬ником ученого и путешественника Семёнова-Тяньшанского, а мать - Людмила Павловна Крылова состояла в родстве с известным баснописцем.

Георгий Фёдорович был хорошо зна¬ком с Бонч-Бруевичем и имел «охран¬ную грамоту» на дачу от Советской вла¬сти. Но время тогда было тревожное, вокруг действовала банда из местных татар. В 1922 году на дачу было произ¬ведено вооружённое нападение. Угро¬жая убийством женщин, забрали всё имущество. Они переехали в Симеиз и устроились на работу в санаторий. Дача перешла в ведение «Общества крестьян» татарской деревни Кикенеиз.

Наверное, в тоже время покинули своё имение и Алчевские. Дмитрия Алексее¬вича уже не было в живых, а его жена с дочерью Христей переехала в Ялту и поселилась в доме с непонятным и странным названием – «Серые дрозды». Здание это было построено в начале XX века Судзиловскими. В путеводителе Моск¬вича упоминается «частный пансион Судзиловской». Видимо, о нём и идёт речь. Алчевские поселились в комнатах вто¬рого этажа. Вдали виднелось море, и под окнами старое, уже сухое дерево облю¬бовали «серые дрозды».

 

***

Мы шли очень долго, всё выше поднимаясь по узким улочкам. Я еле успевал за Тамарой Владимировной - правнучкой Алчевского. И вот мы у высоких каменных ступеней. Здесь можно замедлить шаг... Перед нами здание, о котором я уже, кажется, так много знал, но видел впервые – «Серые дрозды». Тонкий орнамент вился по старой штукатурке, которая местами осыпа¬лась, ветхие ступени, разрушенные перила... Этот чудный образец «модерна» сто¬ял на задворках, вдали от туристских маршрутов, и никому, кажется, не было дела до его скорой и неизбежной гибе¬ли. Гирлянды бельевых веревок укра¬шали балкон и тянулись через двор, к старому дереву...

Дрозды, как и раньше, прилетают каж¬дый год, но никто из новых обитателей дома уже не помнит прежних владель¬цев. С волнением поднимался я по стёр¬тым мраморным ступеням. В тёмных коридорах были свалены какие-то вещи, а в самом дальнем углу стоял старый платяной шкаф. Он, как уз¬ник, был прикован к стене. Высокий, до самого потолка, из другого мира, из иного времени... Хотелось открыть тяжёлую дверь и войти в прошлое...

 

***

Кому не знакомы слова поэта: «Я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть»…

Идея идеального города родилась, ко¬нечно, не в советское время. Можно сказать, что она стара, как мир. И в начале XX века она витала в воздухе. Крым идеально подходит для вопло¬щения любой фантазии. Он мог стать «колыбелью» идеального города, «города-сада». В книге «Неудачная попытка г. Ялты остаться городом-садом», изданной в 1912 году, читаем: «Городам-садам» (Garten-Stadt) за последнее время по¬счастливилось и не только в Западной Европе, где «города-сады» уже твёрдо закрепили за собой право на жизнь, но и в России, где хотя и нет пока ни одного «города-сада», но зато хоть про¬паганда их уже даёт о себе вести...». Попытки создания такого города были. Рядом с имением Алчевских, в Симеизе, на заранее спланированных участках, к которым был подведён водопровод, ка¬нализация, дороги, началось строитель¬ство элитарного курорта. Непременным условием при возведении дач и пансио¬нов было согласование их проектов с владельцами участков наследниками С.И.Мальцева. Разрешалось строить только по индивидуальным проектам.*

 

* В 1996 году я провёл лето в Симеизе, собирая материал по его истории, встречался с потомками бывших владельцев имений, находил интересные документы, письма, фотографии, зарисовывал детали архитектуры (кованные решётки, лепку и т.д.). Была задумана книга «Лето в Симеизе», к сожалению пока не реализованная.

 

За 10-15 лет было возведено несколь¬ко десятков прекрасных зданий. Рево¬люция прервала этот набирающий силу процесс. Сейчас уникальные памятни¬ки архитектуры заброшены, разрушаются, а многие просто уничтожены.

Алексей Кириллович был, конечно, знаком с Мальцевыми. Ведь их отец С.И.Мальцев (1810-1893 гг.) был извес¬тен не только стекольными, но и ме¬таллургическими заводами. Первые рус¬ские паровозы, первый винтовой дви¬гатель, первые русские рельсы, сталь которых славится и сегодня, - всё это Мальцев. На своих заводах он первый вводит для более трудных работ 8-часо¬вой рабочий день, строит рабочим небольшие каменные домики городско¬го типа на 3-4 комнаты, с усадебной землей (до тысячи кв.сажень), даром от¬водит выгон и отпускает топливо, в за¬водских центрах открывает школы. Алчевский шёл тем же путем. Вспомним Старую и Новую колонии с их уютными домиками, школы в Алексеевке, Харькове... Симеиз начал строиться ещё при его жизни, когда незабываемой весной 1900 года он приехал в Крым.

В.Н.Кузьменко в книге «Новый Симеиз» (1913 г.) писал: «В 1900 году у владельцев имения явилась идея использовать эту мест¬ность для основания здесь дачного поселка».

Велись работы и в Кикенеизе, на зем¬ле Алчевских. Большой участок земли (90 десятин 168 кв. сажень) принадлежал Алексеевскому горнопромышленному обществу. Возможно, он перешёл к нему уже после смерти Алчевского. По доверенности правления общества им владел его сын Дмитрий. Вторая часть имения принадлежала его жене Евгении Александровне. В 1903 году в Харькове издаётся план имения Алчевских в Кикенеизе, на ко¬тором указаны улицы, аллеи и проспект (улица Горная, Морская, Церковная и т.д.). К этому времени уже был прове¬дён водопровод и вся земля разбита для продажи на 101 участок.

Когда в 1920 году в Крыму установи¬лась Советская власть, имение в Кике¬неизе национализировали. По этому поводу был составлен соответствующий документ. В нём интересно описание имения, сделанное самой Е.А.Алчевской:

«...Имение имеет чрезвычайно боль¬шое значение в курортном отношении и как сырой материал представляется совершенно исключительным... Усилия прежних владельцев были си¬стематически направлены на то, что¬бы подготовить сырой материал для культурного поселения, в коем духов¬ные интересы могли сочетаться с трудовыми.

Территория первоначально куплен¬ного имения была разбита на участ¬ки, из которых продано свыше 100 общей площадью более 55 десятин. Проведены широкие шоссированные пологие дороги, магистраль водопровода,¬ вода. У частных участков принята средняя норма 1200 сажень, необхо¬димых для того поселенца, который жизнь в прекрасном уголке пожелал бы соединить с трудом в саду, огоро¬де, винограднике. Наиболее живопис¬ные участки оставлены в обществен¬ное пользование и для общественных учреждений. Нетронутой осталась площадь, на которой намечен акклиматизационный сад, желательный для Крыма, так от¬стающего в этой области...». Примечательна подпись под этим документом:

«Заведующая Советским имением Кекенеиз – Алчевская».

Но скоро времена изменятся, её выш¬вырнут из собственного дома, оставив без средств к существованию. В име¬нии разместится дом отдыха ОГПУ, потом МВД а в одном из старых зданий уже знакомая нам «дача Берии».

С 1960 года здесь находится дом от¬дыха «Понизовка». И если пройти по его аллеям и дорожкам, которые во многом повторяют старую планировку, можно представить город-сад, о кото¬ром мечтали Алчевские. Он, как невидимый град Китеж, скрыт под этой землей. Но, почему же не были застроены бо¬лее ста участков, и не появился на этом берегу цветущий элитарный курорт?

Кто из приезжающих в Крым не меч¬тал о том, как хорошо, не выходя из вагона, проехать до Ялты, Алушты или по всему Южному берегу. Кажется, фан¬тастика? Да нет, был такой проект, и не один, а целых пять.

Ещё в конце девятнадцатого века предлага¬ли провести железную дорогу в Ялту, и не только из Симферополя, Севасто¬поля, Бахчисарая, а даже через горы, из Магоби, на зубчатых колёсах. Об этом только и говорили в то время. И Алчев¬ский, покупая участок земли в Кикене¬изе, видимо, надеялся, что он не только поднимется в цене, после проведения железной дороги, но и станет более доступным и удобным для отдыхающих.

«Проект века» по разным причинам так и не был осуществлен. Помешала война с Японией, события 1905 года, первая мировая и революция. Да и потом всё как-то было не до этого. Но подготовительные работы велись. Недалеко от Кикенеиза в Кастрополе, где открыл пансионат инженер Перву¬хин, в 1903 году располагался штаб изыскательной партии по строитель¬ству железной дороги. Возглавлял партию талантливый инженер, известный писатель Н.Г.Гарин-Михайловский. В Кастрополе он работал в то время и над повестью «Инженеры», но, к сожа¬лению, об этих событиях в ней ничего не говорится. Интересно, что среди владельцев учас¬тков и дач в Симеизе и по всему Юж¬ному берегу много инженеров путей сообщения. Наверное, это не случайно. Но Гарин-Михайловский, конечно, не по своей инициативе вёл изыскания, кто же стоял за ним и финансировал столь грандиозное предприятие. Ответ вскоре был найден – Алексеевское горнопромышленное общество. Напомню, что названо оно так по посёлку Алексеевка, что в 8 километрах от нынеш¬него Алчевска. Здесь зарождалось буду¬щее предприятие. Тут было имение Алчевских, школа, построенная на их средства, где обучала детей и крестьян Христина Даниловна. Алексеевскому гор¬нопромышленному обществу принадле¬жали земли и шахты в этом районе, и задолго до возникновения завода ДЮМО, который положил начало Алчевску, оно стало возводить рядом с железной дорогой у станции Юрьевка коксовые батареи. Во главе общества стоял купец первой гильдии, известный промышленник и банкир Алексей Кириллович Алчевский.

К тому времени, когда велись изыска¬ния в Крыму, его уже не было в живых, но идея создания железной дороги ро¬дилась гораздо раньше, и он, наверное, имел к этому самое прямое отношение.

В одном из документов того времени – «Записке об экономическом значении железной дороги» говорилось:

«Проезжающего по южнобережному шоссе туриста не может не поразить масса пустых, необработанных и неза¬селённых мест. Каждое из этих мест обладает, однако, всеми необходимы¬ми задатками для столь же высокой культуры, как излюбленные публикой Ялта, Гурзуф, Алушта и другие счас¬тливые места, доставшиеся в руки людей достаточно богатых и энергичных.

Несомненно, что с проведением элек¬трической железной дороги, дающей удобства, скорость и дешевизну, вся остающаяся заброшенная громадная территория в ближайшем будущем заселится и превратится в культурную площадь... Открытие дешёвого доступа ко все¬му побережью вызовет, несомненно, быстрое увеличение числа приезжих, так как в настоящее время жизнь на побережье доступна только людям с хорошими средствами...

Несомненно, что все эти условия жиз¬ни на Южном берегу, - которые воз¬никнут после проведения железной до¬роги, - будут иметь своим непремен¬ным последствием значительное уве¬личение ценностей казенных, удельных и общественных земель».

В 1896 году кв. сажень земли на окраи¬не Ялты стоила 15 рублей, в 1908 -уже 25 рублей. Предполагалось, что с проведением железной дороги удорожание земли пойдёт ещё быстрее.

Дорога была необходима государству. Ежегодно отдыхающие вывозили за гра¬ницу до 100 млн. рублей. Если бы даже часть этих денег осталась в Крыму, выгода была бы несомненной.

Наверное, об этом не поздно подумать и сегодня.*

 

* В последнее время всё больше пишут и говорят о проведении железной дороги по Южному берегу Крыма. Возможно, и станет реальностью проект, который был разработан более чем 100 лет назад. (Ю.Белов, 2007 г.)

 

Автобус уносил меня всё дальше от Кикенеиза. Он мягко катил по новому Севастопольскому шоссе. Оно было проложено в 1950-е годы, гораздо выше старого почтового тракта, именно там, где должна была пройти Железная до¬рога. Даже остановки в память о «первопроходцах» сделали в тех мес¬тах, где на старых планах были указа¬ны станции. Значит, не совсем уж зря трудились люди. Казалось, стоит зак¬рыть глаза, и услышишь далёкий голос: «Следующая станция...»

Я уезжал, так и не решив все загадки. Кажется, их стало ещё больше. Я дол¬го пытался найти хоть один документ, подтверждающий факт продажи зем¬ли Алчевскими. Фотограф И.Фомин из Гаспры рассказывал мне, что пересни¬мал по просьбе А.П.Величко купчую, под¬писанную Алчевской, но негатив не со¬хранился, и о самой фотографии ниче¬го не известно. В библиотеке дома от¬дыха «Понизовка», у Жозефины Даниловны Панариной я встретился с вла¬дельцами ещё одной «дачки», которую сразу не заметил. Она стояла в стороне от дороги, скрытая густой зеленью. Вла¬дел ею профессор истории Б.Веселовский, который умер в 1956 году. Он купил эту землю у Алчевской, что удостоверяла купчая. Она перешла к новым владель¬цам. Это четыре семьи, которые по объявлению, сообща купили дачу еще в 50-е годы. Они живут в Москве, и до¬кумент этот для меня пока за «семью печатями».

Уже в Ялте у одной старушки я уви¬дел старую открытку с очень знакомым пейзажем. Это была работа Рылова «Штиль», которая хранится в Пензенской картинной галерее. Всего лишь не¬сколько камней в воде и часть высоко¬го берега. И вот я снова в Кикенеизе, и после недолгих поисков стою на том же месте, где восемьдесят лет назад Рылов рисовал свой пейзаж. Я сравнил его с открыткой, проверил линию го¬ризонта, даже глянул под ноги, но почва была каменистая, и следов на ней, конечно, не было.

Рядом стоял «домик пограничной стражи» дул сильный ветер, и волны разби¬вались о камни. Вспомнились слова Рылова: «Входишь в плотную прозрачную воду, поплаваешь от одного камня до другого, полежишь на спине... и идёшь домой по знакомой тропинке».

Тропинка пробегала рядом, извиваясь по краю утёса, спускалась в небольшой овраг и снова появлялась на пригорке, игриво, как бы смеясь надо мной, скрывалась среди деревьев.

Я шёл всё дальше от берега. Мелкие камешки сыпались из-под ног.

Я понял, что искал не там. Это здесь ходили Рылов и Ревелиотти, Дмитрий Алчевский и Куинджи...

Где-то очень близко, за деревьями, стоял дом из пяти комнат с двумя балконами, увитый розами и каприфолием...

Там была дача Алчевских.

(Продолжение следует).

 

Продолжение следует потому, что я должен вернуться на этот берег. Еще не раз пройти по дорожкам, проложенным отцом известного дипломата, побывать в Ореанде, где было ещё одно имение Алчевских, сходить на могилу Эшлимана и увидеть стройный силуэт колоколь¬ни из окна старой коммунальной квартиры на улице Рузвельта.

Продолжение следует...

Потому, что в Крыму весна и скоро всё зацветёт.

Ведь начинается бархат¬ный сезон на "Русской Ривьере".

 

 

Проехать вновь по дороге, проложенной в местах изысканий Гарина-Михайловского, мне было суждено только через 10 с лишним лет. Правда, до Кикенеиза я тогда не добрался. Уже работая над вёрсткой этой книги, совершенно неожиданно для себя, оказался в Севастополе на свадьбе близких мне людей, а оттуда со свадебным кортежем направился по дороге в Форос, куда съезжаются из Севастополя все молодые пары после посещения памятника Нахимову, Сапун горы и Мамаева кургана. Такая хорошая традиция существует в городе-герое. Я, конечно, не отказался от этой поездки, тем более, что на Южный берег таким способом ещё не попадал. (Не считая того, что спускался когда-то пешком от Байдарских ворот к знаменитой церкви построенной чайным фабрикантом Кузнецовым на обрыве, как Ласточкино гнездо, и заходил в Форос, так его толком и не рассмотрев через решётки здравниц). Но объять взглядом дорогу, проложенную почти над пропастью, по краю скалы и понять всё её величие, и грандиозность замысла известного писателя и инженера я тогда конечно не мог. И теперь, приближаясь на машине, которая неслась с большой скоростью, к морю я, наверное, с большим нетерпением, чем все остальные ожидал, когда перед нами раскроется бесконечная, голубая ширь.… И вот справа у скалы мелькнула белая часовенка, и небо, казалось, распахнулось, и будто по воздуху мы неслись дальше над обрывом, огибая прекрасную бухту Ласпи. Где-то внизу уже виднелся Форос, слева громоздились причудливые скалы и в дымке таяли крымские дали…

На обратном пути я попросил водителя остановить на перевале, который носит имя Н.Г.Гарина-Михайловского и, минуя часовню, поднялся по каменным ступеням, отполированным тысячами ног, на уступ скалы, где была небольшая смотровая площадка, с которой открывался великолепный вид на простирающийся внизу Южный берег. Здесь же на скале был установлен большой барельеф с портретом Гарина-Михайловского и памятная плита с надписью. Конечно, на ней ничего не было сказано об А.К.Алчевском, но ведь и сам я мог только предполагать о его участии в этом грандиозном проекте. Правда, я всё равно думал о нём, поднимаясь по каменным ступеням. И мне казалось, что он стоит где-то рядом…

Здесь остаётся вспомнить слова самого Гарина-Михайловского: «Придёт время и справедливая история воздаст каждому должное».

***

 

К сожалению рамки этой публикации, не позволяют рассказать больше о Н.Г. Гарине-Михайловском (1852-1906). Работая над книгой, я, конечно, просмотрел всё, что можно о нём в Интернете. Скажу лишь, что это был замечательный человек, и память о нём хранят не только в Крыму. Жители Новосибирска считают его основателем своего города. Здесь, в не менее сложных условиях, он проводил изыскания ещё в 1891-1893 годах. И от его расчётов и не желания идти на компромисс во вред делу, зависело, где будет находиться будущий город. В Новосибирске его имя носит площадь перед вокзалом, станция метро, школа и одна из библиотек.

 

 

5. ДОМ С КРАСНОЙ КРЫШЕЙ Газета «Огни», 15 февраля 1997 г.

 

Если вы помните очерк «Алчевские в Крыму», опубликованный около года назад, то, наверное, не забыли о тех безуспешных поисках, которые я вёл в районе Кикенеиза, надеясь разыс¬кать дом Алчевских или хотя бы мес¬то, где он находился. Конечно, другие проблемы могли заслонить в вашей па¬мяти это незначительное событие, но я об этом не забыл. И когда снова ока¬зался в Симеизе, хорошо знал, что не смогу покинуть гостеприимный берег Тавриды, не побывав ещё раз на мысе Святой Троицы.

Уже оставалась неделя до моего отъезда, и я позвонил в Ялту правнуч¬ке Алчевского Тамаре Владимировне Душиной, надеясь, что она отправит¬ся со мной на поиски. Но она получила приглашение на празднование столе¬тия Алчевска и была занята сборами в дорогу, также надеясь, что я поеду с ней в это радостное путешествие. Но поскольку я приглашений не получал и не был связан никакими обязатель¬ствами, то выбрал Кикенеиз.

Дорога была мне уже знакома, да ещё повезло, и часть пути я проехал на попутной машине. Заранее было вы¬писано всё, что касалось моего поис¬ка, но даже в хорошо известном до революции путеводителе по Крыму Гри¬гория Москвича было много противо¬речий.

В издании 1910 года в разделе «Из Севастополя в Ялту морем» говорилось: «...далее - отлогий мыс Кекенеиз с благоустроенным имением Алчевской».

В разделе «Из Севастополя в Ялту по шоссе»: «...внизу - выдающийся в море мыс, где расположено благоустроенное имение Алчевской». И тут же на странице 248 читаем: «им. Кекенеиз Е.А.Алчевской располо¬жено на самой южной оконечности полуострова (мыс Св.Троицы)».

Ориентиры очень расплывчатые – «мыс Кекенеиз», «возле мыса Кекене¬из» и «мыс Св. Троицы». Как оказалось далее, определить, где находится мыс Кекенеиз, а где мыс Св. Троицы, было сложно. «Знающие люди» все показывали в разные сто¬роны.

Но был ещё один ориентир – «дом с красной крышей».

 

* * *

Я не знаю, как меня занесло в этот овраг. Видимо, хотел сократить путь. Но недавно прошёл дождь, там было сыро, скользко и никакой возможнос¬ти перебраться через многочисленные ямы и рытвины. Отступать было по¬здно, но когда я, наконец, выбрался на противоположный берег, и предстал перед изумлёнными дачниками, понял, что с этой стороны к ним ещё никто не приходил. Они показали мне более ко¬роткую дорогу, но предупредили, что она не намного лучше. Предстояло про¬бираться по узкой тропинке над бушу¬ющим морем чуть ли не по отвесной стене. Да и тропинка местами куда-то пропадала. Когда я наконец попал на закованную в бетон набережную са¬натория «Зори России» и почувство¬вал под ногами нечто надёжное, то вздохнул с облегчением. Вряд ли нашлась бы уже причина, которая могла заставить меня проделать весь путь обратно. Первый человек, которого я встретил, указал мне на лодочную станцию. Она виднелась где-то в ки¬лометре, так, где кончался пляж. Уж моряки-то должны были знать, где на¬ходится мыс Святой Троицы. Но и они показали туда, где вряд ли когда вообще было человеческое жилье.

Я уже со¬бирался уйти ни с чем, но тут маль¬чишка, который «вертелся под ногами», вспомнил про «дом с красной крышей» и старые деревья вокруг - остатки ка¬кого-то парка. Я уже слышал о том, что когда строили корпуса санатория «Зори России», выкорчёвывали вековые де¬ревья, поэтому и искал в этом районе, но не думал, что от них что-то сохра¬нилось. Весь берег был застроен гро¬мадами корпусов. Они «гармошкой» спускались к морю и обойти их, ка¬жется, было невозможно. Я опять попадал в какие-то ямы, тупики, пе¬релазил через заборы, с замирани¬ем сердца обходил скопления собак, пока достиг цели.

Передо мной была аллея из старых кипарисов. Когда-то здесь проезжали экипажи, слышался беззаботный смех, мелькали белые зонтики и шляпки. Мо¬жет быть, на этом месте, по земле, на которой я стою, проходил Алексей Ки¬риллович Алчевский... Наверное, так это и было.

В конце аллеи виднелся серый дом с красной крышей...

 

***

Когда я только начинал эти поиски, то не был до конца уверен, что имение в Кекенеизе и попытка строительства здесь «города - сада» связаны с именем Алексея Кирилловича Алчевского. Имение принадлежа¬ло его сыну Дмитрию, и сам Алчевс¬кий нигде в документах не упоминал¬ся. Больше я полагался на свою интуи¬цию и не ошибся. «Недостающее зве¬но» было найдено. В «Очерках мобили¬зации земельной собственности по южному берегу Крыма за время с 1897 по 1909 год», изданных в Одессе в 1911 году, я разыскал эти строчки:

«В начале текущего столетия разра¬жается крах блеснувшего пышным ме¬теором финансового воротилы Алчев¬ского. Принадлежавшее ему в этой даче крупное имение перешло по пра¬ву преемства к Алексеевскому горно¬промышленному товариществу».

«Блеснувшего пышным метеором»...

Такого образного сравнения и ха¬рактеристики Алчевского я ещё не встречал

Далее в «Очерках» говорится, что имение разбито на участки и «Увенчав¬шийся успехом опыт товарищества нашёл подражание. Собственник дру¬гого крупного имения «Кацивели» ин¬женер Половцев парцеллирует своё имение». Но Кацивели находится ближе к Симеизу, где в начале века созда¬вался новый элитарный курорт. Почему же не его владельцы Мальцевы были примером для подражания Половцеву. Значит, можно предположить, что идея Алчевского всё-таки роди¬лась раньше. Не зря его называли «пионером во всех начинаниях».

 

Но мы немного отклонились от цели нашего путешествия, пора вспомнить эти строчки из «Панорамы южного бе¬рега» 1920-х годов: «Ближе к морю на мысу идет ряд дач Кекенеиза (серое здание с красной крышей среди кипа¬рисов и далее 2 белых дачки)»…

 

***

Трудно передать чувство, с которым поднимаешься по гладким каменным ступеням. Они видели многое, о чём мы давно забыли.

Мне повезло. Дом оказался обитаем. Одна пожилая женщина присматрива¬ла за всем этим прежним великолепи¬ем. Она никогда не слышала фамилии Алчевских, но дала мне ключи, и я дол¬го бродил по пустым комнатам. Снару¬жи здание казалось более благополуч¬ным, но, войдя в тёмный коридор, я увидел, что здесь всё разрушено и ца¬рит запустение. Полы были сорваны, и пробираться пришлось по кое-где со¬хранившимся балкам. Кованые решет¬ки давно вырвали из мраморных плит. Вот полукруглая ниша в стене, навер¬ное, для умывальника, спальни, гости¬ная, чудный вид на море...

Здание было на балансе санатория гражданской авиации «Мрiя», много¬этажный корпус которого строился рядом, видимо, уже не первый год. Раньше здесь находился питомник, выращивали саженцы кипарисов. По¬том в «доме с красной крышей» решили сделать гостиницу. Но, видимо, «Бог не дал ума» устроителям этого проек¬та. Перегородив большие комнаты на маленькие клетушки, поставили ка¬менные стены прямо на старые, сгнив¬шие деревянные полы, которые провисают и разрушаются. Наделав столько глупостей, на дом этот просто махнули рукой. Дальнейшая судьба его непонятная, а может и не такая уж долгая.

Изучив напоследок полуразрушен¬ный подвал и не найдя ничего интерес¬ного, я распрощался с хозяйкой дома и стал выбираться к шоссе, где на фоне голубеющих гор

виднелась татарская деревня, ныне Оползневое, а в про¬шлом Кекенеиз. Я знал, конечно, что всех татар выселили во время вой¬ны, и не многие пережили дальние странствия, но кто-то вернулся. Мо¬жет, их память сохранила то, что я так долго искал. Мне показали неказистый домик, ко¬торый приютился на возвышенности. Дороги к нему не было, но, «закалённый в испытаниях», я уже с лёгкостью по¬шёл на штурм крутой насыпи.

Хозяин дома Шамиран Хошу был где-то на огороде, но его жена сходила за ним и, пока он сам появился в дверях, успела, по татарскому обычаю, напо¬ить меня чаем. На первый же вопрос он радостно воскликнул: «Алчевские, Алчевские...». Произносил он это нео¬бычно, с ударением на букву «ё». Да, он помнил, где стоял их дом. И, подве¬дя меня к окну, откуда открывался вид на сверкающее море, далёкий Форосский берег и красную крышу среди зе¬лени старого парка... показал в другую сторону.

 

***

Их забирали ночью. Солдат-конвоир сжалился и сказал, чтобы взяли еду и одежду.

Обычно не говорили. Все думали, что едут дня на три и скоро вернутся. День¬ги не брали. Зачем во время войны…

Их погрузили на машины и через Ай-Петри вывезли в Бахчисарай. В закрытом вагоне ехали на Север. За окном мелькали сосны. Прибыли на ка¬кую-то станцию. Долго стояли. Потом поезд развернулся и пошел в Среднюю Азию... Ехали месяц, подолгу простаи¬вая на станциях. Только тогда и могли приготовить себе еду. Бывало, собе¬решь дровишки и разложишь костер, а поезд уже тронулся. Никто не знал, где и когда будет конец этому пути. При¬ехали в Андижан. Здесь их расселили по деревням. Многие еще верили, что ненадолго. Каждый раз мать предуп¬реждала: «Не уходите далеко, машина приедет, останетесь». Начался голод. Собирали на полях ко¬лоски и относили на мельницу. Поло¬вину отбирали, а того, что оставалось, конечно, не хватало. Первым умер младший брат 1940 года рождения, потом девятилетняя сестра.

Шамиран сидел, обхватив голову ру¬ками, что-то причитая по-татарски. На¬хлынули воспоминания, и он продол¬жал свой рассказ: «Мне было 11 лет. В 42-ом году мы с братом через Ай-Петри дошли до Сим¬ферополя и оттуда в товарном вагоне попали в Мелитополь. Купили семян. Но в поезд сесть было невозможно. Стояла охрана в чёрной форме. Резали мешки, искали гранаты. Ячмень уродился хороший, с боль¬шими крепкими колосьями. Когда де¬тям рассказываешь - плачут. Дома ос¬тались все вещи, постель, кровати, полный двор скотины».

Я уже слышал, что, когда людей вывезли, дня два выла, блеяла и мычала голодная и недоенная ско¬тина. Вещи и одежду сносили в одно место, потом куда-то увозили. Го¬ворили, что в детские дома, а прав¬да ли, неизвестно.

После 1950-х годов переселенцы ста¬ли жить лучше. Кто был поумнее, и взял с собой деньги, сумели постро¬ить дома, кто-то получил квартиру на заводе или фабрике, остальные жили в бараках. Потом была Ферган¬ская резня, сжигали дома, убивали детей. Уже в 1960-е годы некоторые пы¬тались вернуться, но в основном стали уезжать в конце 1980-х. Их не выгоняли, но везде стали насаждать узбекский язык. Они были лишние. Их пока ещё вежливо спрашивали: «А вы ещё не уехали?».

Пришлось бросить всё - квартиру, небольшой виноградник. Продавали за бесценок. Вырученных денег хва¬тило только на контейнер, чтобы пе¬ревезти вещи. Двое сыновей соби¬рали по округе камни и из них слепи¬ли этот маленький домик. Ни воды, ни света, и участок на 4 сотки. А дом, из которого Шамиран ещё мальчишкой ушёл 18 мая 1944, года сто¬ит совсем недалеко, там живут новые хозяева, цветёт сад, посажен¬ный им ещё до войны, на земле, ко¬торую он перебрал своими руками.

Дородная хозяйка не пускает его даже на порог, не то, чтобы угостить яблоками с деревьев. Он приходит и плачет…

***

А дом с красной крышей, как далёкий мираж, манил и притягивал взгляд. Кому же он принадлежал? И он сказал, так просто, как будто это и не было загадкой. И сразу всплыли в памяти строчки из очерка «По Крыму» В.М. Кузьменко. Я, признаться давно уже знал их наизусть:

«За парком, пройдя с правой сторо¬ны дачу Дыхановой, и с левой - г. Алчевского, путники оказались среди об¬ширного будущего посёлка...»

Он так и сказал, немного коверкая по-своему это слово: «Ди-Ханов».

Я прошёл еще раз по старой пыльной дороге. Она огибала овраг, с которого началось моё путешествие, и вела к двухэтажным корпусам дома отдыха «Понизовка». Слева строилось несколь¬ко дач с претензией на восточную ар¬хитектуру. Где же искать? На пусты¬ре, или в густой зелени, среди этих построек, или там, где застыл недо¬строенный корпус «Mpii».

Это похоже на погоню за призраком. Я ещё никогда не был так близко к раз¬гадке, но, как это ни грустно, прихо¬дится признать поражение. Уже поздно и пора ехать...

На остановке никого не было. Вни¬зу виднелся дом с красной крышей, но я вскоре забыл о нём, любуясь золотом заката. Ведь это единствен¬ное место в Крыму, где солнце опус¬кается прямо в море. Вернусь ли я когда-нибудь сюда?

Прости и прощай, Кикенеиз!

 

***

Проверяя ошибки в тексте, и вставляя фотографии и пропущенные слова, я заново пережил то, что чувствовал тогда, совершая, как кому-то может показаться, эти бессмысленные путешествия. (Наверное, можно было иначе провести отпуск в Крыму). Ведь дом Алчевских я так и не нашёл. Да, в общем-то, главное и не в этом. Я ни о чём не жалею. Правда, многое уже забылось и, читая, я с трудом вспоминал какие-то подробности, и, казалось, будто не со мной это было. Хорошо, что я записал тогда свои впечатления. Надеюсь, что это кому-то будет интересно…

И всё же я ещё вернусь на этот берег, чтобы пройти до конца по тропинке, убегающей вдаль. (Ю.Белов, 2007 г.).

 

Оставить комментарий

Комментарии: 3
  • #1

    rytuał miłosny (Понедельник, 10 Апрель 2017 21:21)

    rytuał miłosny

  • #2

    Penegra (Пятница, 14 Июль 2017 14:11)

    Kamagra Gold

  • #3

    sex telefon (Четверг, 10 Август 2017 22:16)

    дешевые кредиты

Банк Интернет-портфолио учителей

Портал для учителей
impression1961@mail.ru
impression1961@mail.ru
Праздники сегодня